Ц. баттулга, И. В. Корму шин (Улан-Батор, Москва)






НазваниеЦ. баттулга, И. В. Корму шин (Улан-Батор, Москва)
страница1/43
Дата публикации25.12.2018
Размер6.52 Mb.
ТипДокументы
auto-ally.ru > История > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   43




СОДЕРЖАНИЕ





Ц.БАТТУЛГА, И. В. КОРМУ ШИН (Улан-Батор, Москва)

О поминальной надписи

на скале в Хангидае (Центральная Монголия)*

В Центральной Монголии, примерно в 280 км западнее Улан-Батора и практически на одной широте с ним, в 27 км южнее районного цен­тра Дашинчилэн Булганского аймака, на скальном обнажении в основа­нии одного из холмов, в углублении под нешироким навесом хорошо сохранилась небольшая древнстюркская руническая надпись.

Хангидайскую надпись упоминает в своде древнетюркских руни­ческих памятников Монголии акад. Л.Болд [Болд, 2006: 108]. Впервые она была представлена в «Альбоме» академика Б.Ринчсна [Ринчен, 1963: 37] в виде рисунка рунических знаков в следующем виде:

r4i4iI-l»A>Jjnh-Nlil>OHHiJ»rfJ4'nhTffi(l)

rxh*)VA* (2) rlUKI (3)

Б.Ринчен начинает надпись с нашей (см. с. 10) третьей строки bagir tanrikanim, недостоверно фиксируя лишь знак З7 : к), затем присое­диняет нашу вторую строку, неправильно фиксируя там два места: 1) первую букву в слове baz (по причинам, которые ниже будут объяс­нены); 2) объединяя последнюю букву в слове tanri и следующий за ним пунктуационный знак «одна вытянутая точка» в виде несущест­вующей лигатуры i + q, но остальные знаки 2г—211 и 2^—2го передает точно. Особенно важно подчеркнуть, что в рисунке Ринчена правиль­но передано слово qan, а не qayan, как у некоторых других исследова­телей. В качестве своей второй строки Б.Ринчен дал буквы, соответст­

* Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ, согласно проектам № 06-04-00316а, № 07-04-92372e/G.

© Баттулга Ц., Кормушин И.В., 2009

вующие словам tacyan bitidi, т.е. поместил их с перестановкой против фактического написания (в более «правильном» синтаксисе S + Р); все это соответствует нашей четвертой строке. Что касается его третьей строки, то можно подозревать, что это очень искаженное изображение начальной строки надписи.

Б.Базылхан, основываясь на рисунке рунических знаков Б.Ринчена, осуществил попытку чтения памятника (в «Альбоме» Б.Ринчена про­чтения надписей не приводятся). Текст надписи у Б.Базылхана сло­жился в следующем виде:

I. Bag ar ay'f aslar al inim kaz qanca uyli tanri qucmay baza azi

II. adina ajsi'y al ati'

III. asu as qapi'q

Данное словесное представление текста Б.Базылхан осмысливает следующим образом, давая монгольский и русский переводы:

I. Правитель, уважаемые многочисленные друзья и младшие бра­тья, внуки! Будьте всегда в пути! Многочисленные потомки! Благо­слови (вас) небо! Оставляю эту надпись уважаемому

П. Владыке твоему, народ, именуемый Айшык.

III.... ворота, через которые проходят ... [Базылхан, 1968: 96].

Попытаемся проследить истоки столь сильно расходящегося с на­шим чтения Б.Базылхана. Первые два слова Б.Базылханом формально прочитаны верно: предполагаемое нами b(a)g(i)r можно читать и как b(a)g (а)г (собственно, как читают все остальные исследователи). Да­лее, «заимствовав» левый зубчик у знака Зз г2 и еще один из рисунка Б.Ринчена и объединив их с короткой вертикальной чертой от знака З4 h : t2, он получает букву V : у, которую читает против правил как слово (a)y(i). Штамб знака З4 h : t2 у него остается самостоятельной буквой I : s2, знак З5 S : л он идентифицирует как Y : I2, получая в соче­тании знаков З4-З6 — (a)sl(a)r. Знак З7 Ч : к2 Б.Базылхан идентифици­ровал как Y : I2, и тогда знаки З7—З9 у него читаются как (а)1 (i)n(i)m. Поскольку все приведенные чтения Б.Базылхана основываются на ряде ошибочных идентификаций знаков, входить в их грамматиче­скую и содержательную стороны не имеет смысла. Вторая строка в рисунке Б.Ринчена, в принципе правильно отражающая знаки надпи­си, очень произвольно интерпретирована Б.Базылханом. Причиной непонятного смысла третьей строки послужили ошибочные представ­ления о соответствующих рунических буквах у Б.Ринчена.

М.Шинэху весьма справедливо, на наш взгляд, критикует опыт про­чтения Хангидайской надписи, представленный Б.Базылханом, и дает



Учмыш». К этому субъекту действия совершенно произвольно конст­руируется глагол baz az'i (?) 'благословляет'. Во второй строке, не­смотря на близкое к правильному пониманию слова «небоподобный», сдвинуты субъектные отношения этого слова: «Бек-мужчина — я не­боподобный» (вместо: «мой божественный»). Первое слово 4-й строки М.Шинэху по непонятной причине переводит как «я написал» (вме­сто: «он написал»). Из-за ошибок в идентификации знаков 46 и 49 фан­тастический перевод остальной части 4-й строки не стоит обсуждать.

В те же годы, что и М.Шинэху, Хангидайскую надпись «дважды осмотрел» С.Г.Кляшторный, бывший начальником эпиграфического отряда упомянутой выше советско-монгольской экспедиции. Заклю­чение С.Г.Кляшторного о том, что «сохранившиеся знаки [надписи] являются лишь частью почти не сохранившихся мелких надписей, слабо процарапанных по камню, иногда находящих одна на другую...», на наш взгляд, верно только отчасти. Действительно, некоторые буквы плохо видны; действительно, имеет место некоторый разброс строк по горизонтали и вертикали, одна из строк — прочерчена не строго гори­зонтально, а по спускающейся кривой в обход некоторых нестыковок в слоистой структуре поверхности; действительно, вблизи надписи и прямо по ней прочерчены рисунки, однако на ограниченном про­странстве прикрытого сверху скального обнажения представлена бо­лее или менее компактно одна, вполне законченная надпись. Руниче­ский текст надписи у С.Г.Кляшторного представлен в нижеследующей пространственной схеме:

l»A>rT1hNT>:)¥H4iJ

рисунок газели рисунок дракона

rxha^THhT^Q

baz qayan oyly tarjri ucmys ... qotuz... bag ar tanrikan ... bitidi...

«Сын Баз-кагана (на) небо улетел (т.е. умер)... марал... беги и мужи, божественный... он написал» [Кляшторный, 1975; 2006: 124].

В первой строке С.Г.Кляшторный необоснованно приписал к титу­лу Баз-хана лишний знак ¥, сделав его «каганом», в действительности, на камне четко видно только •) И 4i J b(a)z q(a)n, с вертикальной (не круглой, как изображено в имеющемся шрифте) черточкой после п1 в качестве словоразделителя. Вообще, наличие одноточечных слово-разделителей в надписи первым стал фиксировать М.Шинэху. После­довательность знаков z-q-n' в этом месте, знаки 22-24 (независимо от чтения) фиксировали все исследователи: Б.Ринчен, Б.Базылхан, М.Ши­

нэху. Это определенно подтверждается нашим обследованием и хо­рошо видно на прорисовке (см. ниже, с. 11).

То, что расположено выше этой строки, т.е. составляет окончание первой строки (в моем счете. — И.К.), после которой идет (вторая) строка о сыне Баз-хана, у С.Г.Кляшторного попало ниже, причем в его слове qutuz причудливо соединилось слово qut (ftrl; в действительно­сти ft>H) из первой строки с буквой Ъ из окончания второй строки. К тому же рисунок, похожий на изображение тамги племени Ашина, здесь неоправданно сближен со словом qutuz 'марал'. Тамга находится на другом продольном отрезке скалы, довольно далеко от надписи, и неизвестно, имеет ли эта тамга к ней отношение. В фиксации С.Г.Кляшторного в 3-й строке отсутствует руна ^ : М, дающая необхо­димое здесь притяжательное окончание -т в слове tanrikan; но самое главное, в конец этой строки попало слово из следующей, 4-й, строки, которое находится гораздо правее (раньше) начала третьей строки.

Несмотря на отмеченные неточности в палеографической прора­ботке памятника, благодаря правильному переводу С.Г.Кляшторным ключевой фразы надписи: baz qa(ya)n oyly tanri uCmy§ 'сын Ъаз-хана (на) небо улетел (т.е. умер)', — в языковом и историофафическом (об этом несколько ниже) осмыслении надписи происходит перелом. При последующем изучении надписи в свете этой фразы многое стало понятным. Нужен был лишь тщательный и кропотливый анализ соста­ва знаков и последовательности строк надписи непосредственно в по­левых условиях, на месте нахождения памятника.

Необходимую для решения этой задачи настойчивость проявил энтузиаст тюркской рунологии, автор нескольких монографий и двух десятков статей, кандидат филологических наук, доцент Монгольского госуниверситета Ц.Баттулга, не менее пяти раз приезжавший для обследования Хангидайской надписи. В результате скрупулезного исследования у него сложился следующий состав знаков и понимание текста, который он опубликовал на монгольском языке, с резюме по-английски, в университетском периодическом издании [Баттулга, 2006].







Перевод

(1)... благослови Бог!

(2) Сын Баз-хана отлетел к Богу, о жаль!

(3) О мой божественный Бсгир!

(4) Написал (это) Силик Тачган. Примите!

(5) О правитель Бегир!

Замечания к составу и интерпретации знаков

В первой строке выражение qut bang заканчивает фразу, перед ним было еще по меньшей мере 6—7 сейчас практически не отождествляе­мых знаков. Но все же ясно, что это испрашиванис пишущим общего благопожелания, своеобразное этикетное вступление к надписи.

Последнее слово второй строки ezizi, по нашему предположению, представляет собой частицу сожаления, часто встречающуюся в ени­сейских эпитафиях: esiz - esiz-a - esizim - esizim-a 'жаль!', 'о жаль!', 'жаль мне!', 'о жаль мне!'.

Буквы b2-g2-r2 составляют не два слова bag аг, как читали все исследователи: «беки-мужи», более точно у С.Г.Кляшторного — «бе­ки и мужи» (поскольку это две разные сословные категории), но еди­ное слово — имя собственное меморианта Бегир. Единичность его подчеркивается эпитетами-обращениями, сопровождающими оба по­явления этого слова. К тому же, 3-я строка написана особо крупными буквами и занимает явно доминирующее положение в остальной части надписи (стк. 3-5); во всяком случае строка, начинающаяся словом bitidi, продолжается именем пишущего в обход и под эту строку из крупных букв.

К имени пишущего в указанной «обходной» 4-й строке следует до­бавить второе слово: 1YI : silik, буквы которого почти закрыты фигу­рой дракона, выбитого, что очевидно, позднее.

Оценивая содержание текста Хангидайской надписи, мы должны сказать, что перед нами, несомненно, эпитафия, т.е. надпись, посвя­щенная смерти определенного человека и выражающая скорбь его близ­ких. Писавший надпись Силик Тачган (стк. 4) называет меморианта божественным Бсгиром (стк. 3), и этим эпитетом относит покойного к высшим правящим кругам. Еще бы, ведь речь идет о сыне хана (стк. 2), да и самого Бегира в заключительной, 5-й, строке эпитафии автор называет правитслем-элигли.

То, что эпитафия начинается с представления меморианта как «сы­на Баз-хана», соответствует оценке автором масштабов личности отца

и сына. У нас есть все основания, вслед за С.Г.Кляшторным, полагать, что речь идет о хане уйгуров-токуз-огузов, которого тюрки Второго Восточнотюркского каганата называли Баз-каганом и которого они убили (ок. 688-689 гг.), положив конец почти 80-летнему существова­нию их государства. Баз-хан/каган известен из надписей Кюль-тегина и Бильге-кагана тем, что его символом открывалась цепочка балбалов на могиле Ильтериш-кагана, т.е. он был самым именитым и высокопо­ставленным из врагов, поверженных Ильтериш-каганом. Из этого сле­дует также, что сын Баз-хана уже не считался ханом, хотя и титуло­вался элигом, по-видимому, из-за того что был во главе той части сво­их племен, которая осталась на месте и подчинилась тюркам. Как из­вестно, другая часть токуз-огузских племен откочевала в Ганьчжоу, под протекторат Китая. Из их вождей впоследствии оформилась пра­вящая династия возродившегося и победившего в 744 г. восточных тюрков Уйгурского каганата [Кляшторный, 1983: 87]. Из примерной датировки надписи, предложенной С.Г.Кляшторным (конец VII — на­чало VIII в.), в большей степени подходит «начало VIII в.», поскольку начертание буквы ^ : m с четырехэлементной «крестовиной» являет­ся относительно более поздним, так как в памятниках самого начала VIII в. — «Тоньюкуке», «Чойренской надписи» и других применяется трехэлементная «крестовина».

Базылхан, 1968 — Базылхан Б. Хангидайн хадны турэг бичээс (Тюркская надпись

на скале Хангидай) // ШУАМ 1968 (64). Батгулга, 2006 — Баттулга Ц. Хангидайн хадны бичээсийг дахин нягтлах нь

Л£ще раз о Хангидайской наскальной надписи) // Acta Historica. Т. VII, fasc. 2.

Улаан-Баатар, 2006.

Кляшторный, 1975 —Кляшторный С.Г. Наскальные рунические надписи Монго­лии//Тюркологический сборник. 1975. М., 1983.

Кляшторный, 1983 — Кляшторный С.Г. Тэсинская стела (предварительное сооб­щение) // Советская тюркология. 1983, № 6.

Кляшторный, 2006 — Кчяшторный С.Г. Памятники древнетюркской письменно­сти и этнокультурная история Центральной Азии. СПб., 2006.

Ринчен, 1963 —Рипчеи Б. Монгол нутаг дахь хадны бичээс, гэрэлт хешеений зуйл (Собрание наскальных и камнеписных надписей) // Corpus Scriptorum Mongo-lorum. Т. XVI, fasc. 1. Улаан-Баатар, 1963.

Шинэхуу, 1978 — Шинэхуу М. Хангидайн хадны турэг бичээсийг дахин няггалсан нь (Еще раз о тюркской надписи на скале Хангидай) // Хэл зохиол судлал (Во­просы языка и литературы) // Улаан-Баатар, 1978.

Bold, 2006 —BoldL. Orkhon (Runic) Script Monuments in Mongolia II Altai Hakpo. Journal of the Altaic Society of Korea, No 15. Seoul, 2006.

ШУАМ — Шинжлэх ухааны Академийн мэдээ (Известия Академии наук Монго­лии).

И.В.БЕЛИЧ (Тюмень)

Цымги-Тура. К вопросу о происхождении и значении раннего имени г. Тюмень

Наименование данного исторического поселения в русских (сибир­ских) летописях и мусульманских хрониках известно в нескольких разновидностях: Чимги ~ Цимги-Тура или Чинги-Тура ~ Чингий ~ Чингидин ~ Чингиден град, либо Жанги-Тура [Березин, 1849: 11, 58; Сибирские, 1907: 18, 114, 153, 183, 226, 262, 273, 322; Ибрагимов, 1959: 198; Ахмедов, 1965: 94; Таварих, 1969: 16; Шейбани-наме, 1969: 96]. Первая часть названия традиционно рассматривается лингвистами как варианты одной и той же лексемы — чин (чинг) / шин (ишнг). Этот общетюркский термин означает «высокий обрыв». При этом он, как ни странно, тюркоязычным населением Сибири и сопредельных террито­рий «постоянно забывается и даже претерпевает этимологические де­формации» [Молчанова, 1979: 106-107].

Тем не менее характер топонимических объектов, имеющих в сво­их названиях основу чинг/шинг, свидетельствует, что в прошлом дан­ный термин обозначал «высокий крутой обрыв», сохранив это понятие до настоящего времени в киргизском, узбекском и туркменском язы­ках. В качестве реалий с этой лексемой лингвисты обычно приводят название уступа Чинк на плато Устюрт и раннее название Тюмени — Чинги-Тура [Розен-Малолетко, 1986: 181; Малолетко, 1992: 228].

Однако если для Северного Чинка на Устюрте , у подножия кото­рого во времена Ибн Фадлана еще стремительно протекала р. Чаган («Йаганды»), а на ее противоположном берегу в ту пору кочевали «башкиры» [Ибн Фадлан, 1999: 44], топографические реалии соответст-

' Плато Устюрт на п-ове Мангышлак высотой до 370 м ограничено здесь крутыми обрывами — «чинками» — высотой 150 м и более [БЭС, 1985: 1385].

© Белич И.В., 2009

вуют названию этой местности. То для места же расположения Чинги-Туры, руины цитадели которой («Царево городище») в конце XVII — первой половине XVIII в. еще отчетливо виднелись на останце выши­ной в 9-10 саженей (до 20 м) [Тюмень, 1903; Миллер, 1996: 297], такая этимология представляется «притянутой». Скорее она приемлема для возникновения наименования исторического ойконима — собственно­го имени селения Цынгалы (ныне с. Цингалы в Ханты-Мансийском АО), расположенном близ высокой сопки, под которой при С.У.Реме-зове2, пролегало русло Иртыша, а «между мысов горы Иртыша, выше Цынгалы реки... в узком месте» остяки пытались устроить засаду дру­жине Ермака [Краткая, 1880: 77]. У старожилов она давно носит непо­нятное для них название Чугас, с сохранившимися следами остяцкого, позже татарского городищ и святилища [Белич, 1994: 28-30; Зах, 2001: 139-146].

Имеется версия вывода компонента чин из иранского (пушту), в ко­тором известен термин сарачина — «исток реки», где cap означает «голова», «начало», «вершина» (ср. тюрк, баш), а из чин — автомати­чески вытекает «река». В Южном Афганистане этот термин в основ­ном употребляется в значении «источник». По мнению А.М.Малолет-ко, иранское происхождение данного компонента «вполне могло быть приемлемо как для рек Тувы (р. Шин, приток р. Соглы-Хема), так и для рек Средней Азии монгольского времени», в частности второй части названия р. Зеравшан. И для р. Сарачинки, протекавшей в XV в. в районе Ахтубы, название которой из тюркского Ак тоба/туба озна­чает «Белый холм/курган». Но «не известно ни одного языка, живого или мертвого, в котором был бы географический термин шин „река" или „вода"» [Малолетко, 1992: 226-227].

Существует также тюркское понятие чинг/чынг в значении «влажный» [Баскаков, 1988: 64], основа которого заложена предположительно в на­звании р. Кашина (бассейн Абакана) и других гидронимов Южной Си­бири. Однако, как бы ни были данные топонимы из различных районов Сибири, Средней Азии и Казахстана фонетически (по формантам) близ­ки между собой, они «не являются родственными», так как «сформиро­ваны по разным принципам и в разных языках» [Малолетко, 1992: 228].

2 Ремезов Семен Ульянович (1642 — после 1720) — картограф, географ, архитек­тор, летописец. Родился в Тобольске в семье служилых людей, близких к управлению краем. Автор многочисленных чертежей сибирских земель, городов и уездов, вошед­ших в первый русский географический атлас Сибири — «Хорографическую чертеж­ную книгу», а также в «Чертежную книгу». Наиболее известен как автор исторического труда о начальном периоде колонизации Сибири — «Ремезовской летописи» (1697-1710) — «Истории Сибирской» и «Летописи Сибирской краткой Кунгурской». Умер и похоронен в Тобольске (подробнее см. [Гольденберг, 1990; Белич, 20046: 409-415]).

Наконец, недавно появилась еще одна, финно-угорская версия эти­мологии наименования Чимги, принадлежащая Н.К.Фролову. Он ис­ходит из угорской праформы тимга, где инициальное тим-Мим- озна­чает «яма, устье, нижняя часть реки», и приводит немало примеров с ее тюрко-татарским заимствованием из угорского топонимикона, к числу которых относит и имя столицы Тюменского ханства. Во из­бежание неточности в передаче формулировки толкования этого авто­ра, процитирую отрывок из его статьи.

«Финно-угорское происхождение тпм-/тым--не вызывает осо­бого возражения, так как названия с этой инициальной локализуются в пределах финно-угорского языкового мира... Угорская основа тим-, видимо, этимоном (очевидно, этимон.3И.Б.) топонима Чинги — Чимги — Тим- + га. Семантику названия удовлетворяет географиче­ский критерий, поскольку селение находилось в устье реки (Тюмен-ки. — КБ.) при впадении ее в Туру и окружено естественно-природ­ными глубокими оврагами и рвами. При адаптации угорской прафор­мы Тимга в тюркской языковой среде имела место субституция угор­ского апикального смычного [Т] тюрко-татарским щелевым [Тс], за­крепившимся перед переднерядным [и] в цокающей диалектной огла­совке — Цимга. Изменение фииами (явная опечатка, следует читать „финалии". — И.Б.) [а] в [и]: цимга (чимга) — (цимги)-чимги обу­словлено действием закона тюркского сингармонизма» [Фролов, 1999: 216].

Возможно, географический критерий удовлетворяет подходу цити­руемого автора к данной семантике. Но этимология топонима Цимга (Чимга) из угорской праформы представляется неясной и некоррект­ной. Тем не менее хочется поблагодарить Н.К.Фролова за его анализ, демонстрирующий нам несостоятельность финно-угорского генезиса этого топонима во взаимодействии с тюркской языковой средой. Это, с одной стороны, делает излишним опровержение угорской версии4, а с другой — позволяет сосредоточиться именно на поисках в тюрк­ской языковой среде как имеющей исключительно прямое отношение к его происхождению.

В свое время нам доводилось писать, что у курдакско-саргатских татар поминки, устраивавшиеся в день годовщины смерти и потом

3 Этимон — восстанавливаемая исследователем исходная форма данного имени, обычно наиболее ранняя из известных (см. [Подольская, 1978: 153]).

" Попутно отмстим, что на угорское происхождение наименования Чимги намекала и З.П.Соколова. Так, в одной из работ она писала, что «есть еще одно написание назва­ния этого города — Цымгм (Миллер, 1937, см. карту). Оно весьма похоже на название волости Цынга, Цынгинских, Цынгалинских юрт на Иртыше, где жили хангы» [Соко­лова, 1982: 24].

проводившиеся ежегодно после ледохода, получили название цым. При этом курдакские татары могильный холмик обкладывали дерном, который, как позже выяснилось, обозначался одним и тем же словом, что и годовые поминки [Белич—Богомолов, 1991: 173, 176].

В другой статье обращалось внимание на то, что в тобольском го­воре языка (диалекта) сибирских татар бытует термин цым, известный в двух одинаковых в произношении и в написании, но совершенно не связанных между собой значениях: в смысле «дерн» и как название обряда цым квн (букв, «день/срок цым'а») — поминовения умерших, предков и «святых». Этот ритуал, уходящий своими истоками в Сред­невековье, является, по-видимому, локальным этнокультурным явле­нием, сохранившимся до наших дней.

Он проводится раз в году, в начале мая, и сводится к посещению тобольскими татарами своих семейно-родовых, или тугумных (патро-нимных), кладбищ, а также усыпальниц мусульманских «святых» и со­провождается преимущественно чтением молитв над могилами усоп­ших, поминанием имен местных святых [Белич, 2002: 182, 183]. В ка­честве синонима тобольско-татарского цым в говоре тарских и бара-бинских татар употребляется йун, у томских татар он встречается в форме йурна, а у барабинцев также и как кэс [Тумашева, 1992: 86, 88, 96, 244].

Однако еще в самом начале XIX в. в этот день на кладбищах уст­раивались массовые жертвоприношения телят и обильные угощения. Так, по сведениям Григория Спасского, к «многоугольному срубу» — астат, находившейся на кладбище между деревней Загваздиной и юртами Кучайлан (официальное название — деревня Епанчина), что за городищем Искер, «татары в мае месяце почти повсегодно собира­ются для моления и принесения в жертву тельцов в память умерших и погребенных тут своих предков» [Спасский, 1818: 33].

В 1675 г. Н.Спафарий отмечал, что на некрополях Искера прово­дится ритуал «возпоминания нечистые их (тобольских татар. — И.Б.) веры магмецкие», и «преж сего и ныне обновляют мечеть (мавзо­лей. — И.Б.), в которой по их нечистой вере приходящее действуют» [Спафарий, 1882: 45]. О том же «установлении, два с лишком столе­тия не прерывающемся», когда «татары окрестных юрт через 3 или 4 года в середине лета постоянно стекаются на Искер в торжествен­ном виде совершать поминовение по Кучуму», в 20-е годы XIX в. писал и П.А.Словцов [Словцов, 1999: 30]. Но в его время это «уста­новление» уже было приурочено к дате хиджры (16 июля 622 г.) и, следовательно, к паломничеству — хаджу. А сама древняя тради­ция, в первую очередь объекты и субъекты ее почитания, приобрели



И. В. Белич

значение не столько «символа веры», сколько символизировали сла­ву предков героического прошлого и, по-видимому, веру, сопряжен­ную с надеждой на возвращение утраченного могущества [Белич, 2002: 182].

Примечательно, что на целом ряде погребений тобольских татар нами были замечены своеобразные «дерновые дорожки» — выложен­ные вдоль могильного холма полосы из кусков дерна. Показательно и то, что эти «кирпичи» из дерна укладывались в более позднее время, чем возводилась насыпь, т.е. не в день похорон, а вероятно, весной — в цым кон и, соответственно, в день годовщины смерти — йыл катым (хотым), когда проводились последние поминки по умершему в ми­нувшем году сородичу5. Это, пожалуй, единственное, что пока, на даннном этапе анализа, сближает значение двух данных разных поня­тий одного термина цым [Белич, 2002: 183].

Дерновая обкладка могильных насыпей фиксировалась омскими этнологами «на ряде свеженасыпанных могильных холмов и дере­вянных оград». Обкладка могил из дерна, по их данным, «была суще­ственным элементом погребального обряда во время прохождения церемоний на кладбище»6. Подобный компонент конструкции мо­гильной насыпи был отмечен, как сказано выше, у курдаков в кур-дакско-саргатской группе татар, у барабинских и тарских татар, а так­же у омских казахов [Белич-Богомолов, 1991: 173; Томилов-Шарго-родский, 1979: 127]. По справедливому мнению А.Г.Селезнева, дан­ный элемент надмогильных сооружений вполне сопоставим с широ­ко распространенной в древности и Средневековье традицией изго­товления курганов из дернового кирпича или по меньшей мере «дер-

5 В изданном недавно «Словаре диалектной лексики», составленном А.Х.Насибул-линой на базе «Словаря» Д.Г.Тумашевой, термин цым дан в вышеуказанных значениях, присущих лексике татарских говоров юга Тюменской области. Он представлен как ряд омонимов и в соответствии с нормами словоупотребления в татарском и русском лите­ратурных языках. Но при обозначении второго диалектного значения этого слова была допущена ошибка: «Цым II — улган кешене бер елдан иска алу хатирэсс — годовщина смерти» [Тумашева-Насибуллина, 2000: 152]. Она заключается в том, что сибирско-татарский цым в литературном эквиваленте представлен как обозначение последнего срока траура — годовых поминок. Тогда как смысл его понимания шире и глубже как в соционормативном, так и в календарном аспекте обрядности. Тем самым в интерпре­тации составителей словаря он был лишен весьма значимого древнего понимания этого явления традиционной культуры сибирских татар — дня поминовения предков, а поз­же и мусульманских «святых», или «родительского дня» — цым квн. Поэтому предла­гается рассматривать данное понимание термина цым в узком и широком значениях: как годовщина смерти и как «родительский день» соответственно.

6 К сожалению, группы татар не указаны, но по контексту можно понять, что речь идет о тобольских татарах (см. [Селезнев-Селезнева, 2004: 46]).

новой обкладкой» курганных насыпей [Селезнев-Селезнева, 2004: 46].

А.Г.Селезнев занимался разработкой проблемы семантики такого типа надмогильных сооружений у сибирских татар в связи с древней типологией их жилищ. В развитие его наблюдений приведем некото­рые археологические аналогии. Так, на памятниках Верхнего При-обья начала II тыс. н.э. (в пункте БЕ IX) были обнаружены остатки надмогильных построек в виде каркаса с плоской крышей и дерновой обкладкой. М.П.Грязнов, изучавший данный памятник, обратил вни­мание, что устройство над могилой сооружения такого типа было, вероятно, «широко распространено в среде скотоводческо-охотни-чьих кочевых и полукочевых племен лесостепной Сибири начиная с I тыс. н.э.». При этом он указал и на наличие в прошлом такого рода сооружений у чатов и эуштинцев [Грязнов, 1956: 155, 157] (см. также [Селезнев, 1994: 106]).

Аналогичные надмогильные постройки рубежа I—II тыс. н.э. из­вестны и в Барабе. По Д.Г.Савинову, погребения под усеченно-пира­мидальными сооружениями и кирпичная кладка из дерна — самые характерные признаки своеобразных Венгеровских и осиновских кур­ганов в Барабинской лесостепи, которые он относит к сросткинскому времени (1Х-Х1вв.) [Бараба, 1988: 104, рис.52]. Позже эта деталь надмогильных сооружений проникает в таежное Прииртышье, где на ряде кипских курганов (Тевризский р-н Омской обл.) Б.А.Конников фиксирует насыпи «из дерновых блоков», попутно замечая, что в «Среднем Прииртышье из дерна возведены некоторые саргатские курганы» раннего железа (V в. до н.э. — III—IV вв. н.э.) [Конников, 1993: 119].

Действительно, некоторые курганы рубежа эр, «насыпи» которых представляли «на самом деле монументальное сооружение из дерна», воздвигавшееся над погребальными комплексами, а также на анало­гичных культовых постройках, не имевших захоронений, свойственны Тоболо-Иртышской провинции саргатской культуры [Матвеева, 1991; Матвеев-Матвеева, 1991: 27-39; Культура, 1997: 130-137]7.

Кипские курганы и другие памятники, расположенные в Среднем Прииртышье — от низовий р. Тары на юге до устья р. Тобола — на

7 Эта культура была пришлой, связанной на раннем этапе своего проникновения с иранской — сакской культурной средой, затем и «сарматской». И несмотря на много­компонентный состав саргатской общности, распространившейся по всей лесостепи от Урала до Барабы, с преобладанием местного, южноугорского субстрата, «политически доминирующую роль» в ней, видимо, «сыграли иранские племена, принесшие в лесо­степь навыки подвижного скотоводства и основы своего мировоззрения» [Культура, 1997: 138-151].

севере, оставили носители усть-ишимской культуры, предшествовав­шей появлению в этом районе в XIII в. тгоркоязычного (кипчакского) населения, которое вытеснило и ассимилировало местных южноугор­ских обитателей, положив начало формированию различных групп иртышских татар [Могильников, 1968: 291; Могильников, 1987: 163— 236; Могильников, 1997: 51-64; Багашев, 1993: 5, 53, 136; Конников, 1997; Адамов, 2000: 50].

По мнению А.Г.Селезнева, подобные надмогильные сооружения или их элементы в типологическом отношении «могли быть отраже­нием реально существовавшего типа жилищ, так называемых .дерно­вых" домов (домов из дерновых кирпичей). Такие жилые постройки были этнографически зафиксированы у барабинских татар, бочатских телеутов, кумандинцев, башкир-катайцев (исследователи особо отме­чают, что этот тип жилищ был характерен для киданей, входивших в число предков башкир-катайцев)» [Селезнев-Селезнева, 2004: 46]; (подробнее см. [Селезнев, 1995: 170-184]) и, добавим, отдельных групп тоболо-иртышских татар. Присовокупим к сказанному и точку зрения В.И.Соболева, допускавшего возможность применения автохтонами Барабы XIV-XVII вв. «техники дерновой кладки» при строительстве прямоугольных наземных домов с вертикальными стенками на стол­бах [Соболев, 1983:58]8.

В круг археологических параллелей следовало бы включить и па­мятники бакальской культуры (IX-XI — XIV-XV вв.)9 лесостепного Тоболо-Ишимья, южно-угорские носители которой, подвергшиеся на­чальным процессам тюркизации в южнотаежном Притоболье в XII в., в лесостепном Приишимье в X-XII вв., в монгольское время были окончательно ассимилированы, испытав местами глубокую аккульту­рацию, в результате чего было положено начало формированию групп тюменских, ялуторовских и ишимских татар (см. [Генинг-Овчинникова, 1969: 128-137; Могильников, 1968: 291; Могильников, 1987: 182; По­темкина-Матвеева, 1997: 39-50; Матвеева-Рафикова, 2006: 64-67]. На бакальских городищах присутствовали плетнево-глинобитные мазан­ки и строения из дерна10.

Таким образом, анализ археологических и этнографических дан­ных о типах жилищ и генетически связанных с ними надмогильных сооружений, возводимых из дерна или же с неизменным наличием

Позже он выделит эти постройки в 3-й тип жилых конструкций наиболее распро­страненный на городищах тюрко-татарского населения сибирских ханств [Соболев, 2008: 81-99].

9 О существовании бакальской культуры вплоть до позднего Средневековья см. [Могильников, 1987: 182; Матвеева-Рафикова, 2006: 66].

10 Устное сообщение Н.П.Матвеевой (май 2006 г.).

конструктивных элементов из дерна, представленный в широком эт­нокультурном и хронологическом диапазоне южных районов Запад­ной Сибири, приводит к выводу о существовании в Чимги-Туре дер­новых домов и/или иных сооружений из дерна с наибольшей долей вероятности.

Разумеется, это заключение предварительное, поскольку мы не располагаем сейчас археологическими доказательствами, полученны­ми на городище Чимги-Туры. И они вряд ли вообще появятся, ибо все три его составные части практически уничтожены в ходе застройки Тюмени. Но на данный момент, не теряя надежды обретения таких доказательств, будем довольствоваться этим выводом, который, может статься, окажется справедливым. Столь же единственно верной может оказаться и следующая из него логическая посылка о происхождении и семантики древнего имени г. Тюмени.

Она настолько же очевидна, насколько и проста. В основе наиме­нования Чимги-Туры, в частности онима Чимги/Чинги, лежит не пуш-то-иранский компонент чин/шип — «река», «источник», и не тюркское чинг/чынг — «влажный», и даже не лингвистически более или менее приемлемая общетюркская лексема чин/чинг~шин/шинг — «высокий крутой обрыв». Топографические реалии совсем не соответствуют этим значениям. Согласно сибирской тюрко-татарской традиции в номина­ции подобных ойконимов, подошел бы термин тоц, (тонг) — «гри­ва», каковой лег в основу, полагаю, исторического названия резиден­ции наместника хана Кучума в Барабе XVI в. Буян-бия — Тон/Тоц, — Тура (Вознесенское городище [Левашова, 1950: 341-350] — «красиво возвышающийся на гриве город», с аналогичным местом расположе­ния на мысовой гриве р. Оми '.

Но наиболее предпочтительным здесь оказался бы апеллятив каш, составивший основу наименования ставки княжества Тайбугидов (за­тем столицы Сибирского ханства) Кашлык12 и до сих пор бытующий

Из языка (диалекта) барабинцев, где тон означает «грива», а в переносном смысле имеет значение «красиво возвышаться». Название Тон-Туры можно дословно перевести как «город на гриве», «красиво возвышающийся на гриве город» [Дмитриева, 1981: 190], 12 В Ремезовской летописи приводится название «града» Кашлык [Сибирские, 1907: 318, 319, 331, 332, 344]. На наш взгляд, оно образовано от основы каш путем прибавле­ния архаичного сложного аффикса собирательной множественности -лык //-лик, отчас­ти сохранившегося в различных тюркских языках, а также получившего в дальнейшем значение абстрактного наименования качества [Ссрсбренников-Гаджисва, 1986: 89, 100]. Это название обозначало ландшафтную особенность расположения города. Каш­лык (Кашлык.) в буквальном значении — «холмистый», «место, где много яров», что топографически идентично месту нахождения городища Искер, остатки которого ле­жат на высоком (60 м) крутом взгорье обрушающейся террасы Иртыша в окружении шести сопок (подробнее см. [Белич. 1997: 72, 73]).

в тобольском и тюменском говорах языка (диалекта) сибирских татар в значении «яр, холм, возвышенность, высокий берег» [Тумашева, 1992: 125]. О неправомерности вывода основы Чимги из угорской праформы тимга с инициальной тим/чим — «яма, устье, нижняя часть реки», якобы испытавшей влияние тюркского языка, уже гово­рилось.

Предлагаемая автором настоящей статьи версия остается, таким образом, пока что единственно возможной. Она заключается в сле­дующем. Во-первых, в большинстве письменных источников, прежде всего восточных, рассматриваемый топоним встречается в форме Чимги/Чимга, которую и подобает считать исходной и лексически бо­лее или менее адекватной.

Сошлемся в этой связи и на сведения Г.Ф.Миллера, который, нахо­дясь в Тюмени проездом из Тобольска, в 1741 г. осмотрел археологи­ческие памятники города и записал в своем дневнике: «Несмотря на это (два варианта татарского предания о происхождении названия Тюмени: от 10 тыс. подданных хана или от такого же количества го­лов скота. — И.Б.) и хотя оба вышеприведенные объяснения проис­ходят из татарских преданий, все же название Тюмень не употреби­тельно у татар. Они называют город Tschimgi-Tura, а когда спраши­вают их о причине такого названия, они не знают, что сказать» [Миллер, 1996: 296].

В этом замечании Миллера, крайне важном для анализируемого вопроса, содержится прямое указание на то, что даже в первой поло­вине XVIII в. тюменские татары по-прежнему называли свой древний город, пусть уже лежащий в развалинах, не Тюменью, а его исконным именем — Чимги-Тура.

Во-вторых, для диалектной нормы фонетики языка сибирских татар с его цокающим кипчакским субстратом наиболее характерной явля­ется начальная глухая аффрикативная согласная [ц], за которой в ан-лауте следует гласная заднего ряда [ы] [Алишина, 1994: 4, 5, 14-18, 21, 22]. Кстати, Х.Ч.Алишина как будто специально для темы нашего ис­следования в качестве первого лексического доказательства фонетиче­ского сочетания такого рода приводит слово цым — «целина» [Али­шина, 1994: 21].

А из него следует, что этот топоним необходимо слышать и писать соответственно как Цым + ги ~ Цым + га-Тура, в основе которого ле­жит апеллятив цым — «дерн». Аффикс на -т/-гэ/-ка/-кэ может офор­мить его, например, в направительном падеже как косвенное дополне­ние обстоятельства места. Однако наиболее вероятно, что аффикс на -гы/-кы/-ке и даже -лы/-ле придает ему форму прилагательного —

«дерновый», «дерновая» [Алишина, 1994: 34, 36, 37]. Таким образом, средневековое наименование Цымгы/Цымги-Тура означает «Дерно­вый город» или «Дерновая крепость». Х.Ч.Алишина могла бы его на­звать, скажем, «Целина-град».

Нет особой необходимости сейчас рассматривать и анализировать типы номинаций татарских «городков» и «градов». Достаточно будет отметить название одного из них, располагавшегося в устье р. Туры — крепость Цымырлы [Миллер, 1941: 12, 30; Томилов, 1981: 18; Томи-лов, 2004: 26], чтобы удостовериться в присутствии в ближайшем ис-торико-топонимическом окружении ставки Тюменского ханства на­звания укрепленного населенного пункта с аналогичной апеллятивной основой — цым. И тем самым убедиться в справедливости изложен­ной логической посылки и последовавшей из нее интерпретации эти­мологии и семантики древнего имени Тюмени.
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   43

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Ц. баттулга, И. В. Корму шин (Улан-Батор, Москва) iconОб установлении тарифов на платные услуги муниципального
Российской Федерации", статьей 30 Устава городского округа "Город Улан-Удэ", решением Улан-Удэнского городского Совета депутатов...

Ц. баттулга, И. В. Корму шин (Улан-Батор, Москва) icon"Правила эксплуатации автомобильных шин" аэ 001-04
Правила эксплуатации автомобильных шин (аэ 001-04) являются основным документом, определяющим порядок обслуживания и эксплуатации...

Ц. баттулга, И. В. Корму шин (Улан-Батор, Москва) iconПравила эксплуатации автомобильных шин аэ 001-04
Правила эксплуатации автомобильных шин (аэ 001-04) являются основным документом, определяющим порядок обслуживания и эксплуатации...

Ц. баттулга, И. В. Корму шин (Улан-Батор, Москва) iconПравила эксплуатации автомобильных шин аэ 001-04
Правила эксплуатации автомобильных шин (аэ 001-04) являются основным документом, определяющим порядок обслуживания и эксплуатации...

Ц. баттулга, И. В. Корму шин (Улан-Батор, Москва) iconПравила эксплуатации автомобильных шин аэ 001-04
Правила эксплуатации автомобильных шин (аэ 001-04) являются основным документом, определяющим порядок обслуживания и эксплуатации...

Ц. баттулга, И. В. Корму шин (Улан-Батор, Москва) iconПравила эксплуатации автомобильных шин аэ 001-04
Правила эксплуатации автомобильных шин (аэ 001-04) являются основным документом, определяющим порядок обслуживания и эксплуатации...

Ц. баттулга, И. В. Корму шин (Улан-Батор, Москва) iconПравила землепользования и застройки городского округа "город улан-удэ"
Статья Основные понятия, используемые при землепользовании и застройке в городе Улан-Удэ

Ц. баттулга, И. В. Корму шин (Улан-Батор, Москва) icon26 декабря 1996 года Заместитель Министра транспорта России В. Ф. Березин
Настоящие "Правила эксплуатации автомобильных шин" являются основным документом, регламентирующим обслуживание и эксплуатацию шин...

Ц. баттулга, И. В. Корму шин (Улан-Батор, Москва) iconПроектная декларация «Многоквартирный жилой дом в 111 квартале Октябрьского...
Юридический и почтовый адрес: 670034, Республика Бурятия, г. Улан-Удэ, пр. Автомобилистов, 16

Ц. баттулга, И. В. Корму шин (Улан-Батор, Москва) iconРешение именем Российской Федерации 06 декабря 2012 г г. Улан-Удэ...
Железнодорожный районный суд г. Улан-Удэ в составе судьи Гурман З. В., при секретаре Редикальцевой Н. Н., рассмотрев в открытом судебном...


авто-помощь


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
auto-ally.ru
<..на главную