Производство удовлетворения






НазваниеПроизводство удовлетворения
страница1/15
Дата публикации08.08.2018
Размер2.64 Mb.
ТипДокументы
auto-ally.ru > Литература > Документы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15
Валерий Мерлин
ПРОИЗВОДСТВО УДОВЛЕТВОРЕНИЯ

Очерки симптомологии русского тела

Содержание
Россия и редукция . . . . . . . . . . . . 3
О наших ресурсах . . . . . . . . . . . 33
Производство удовлетворения . . . . . . . 60
Виртуальное во рту . . . . . . . . . . . 77
Эпителий Родины . . . . . . . . . . 134
"Когда б я знал, что так бывает..." . . . 164
Русское тело, арийское тело, еврейское тело. . . 201

Россия и редукция (читая Ж.-Л. Мариона).
1
Когда говорят о России, высказывание превращается в констатацию - “умом Россию не понять”, “хотели как лучше, получилось как всегда”: говорящий о России должен заранее согласиться с тем, что ничего небанального о своем предмете он не скажет. Высказывание о России ничего не высказывает, но в разговоре говорится не о том, что Россия несказуема, а о том, что мы это знаем. Россию можно только повторить, поэтому о России нельзя молчать: cмыслом России является данность.

Было бы наивно не соглашаться с данностью и утверждать, что Россия это нечто другое – не данное или данное не так, как оно дано, и вместе с тем понятно, что данное дано, потому что мы соглашаемся с данностью: нельзя считать данным то, от чего позволено отказаться.

Россия это и есть «дар, от которой невозможно отказаться». Россия дана, потому что она дана: никакой опыт не может объяснить нашего знания России и уверенности в том, что мы ее знаем. Россия – чисто рекогнитивный концепт, обладание которым зависит только от нашей констатации1 или же это патент, удостоверяющий наше “право на гнозис” (Н.Бердяев).

2
Существует, впрочем, и другая возможность: Россия дана, потому что она явлена и явлена адекватно. Россия явлена не в опыте, а как опыт: “быт” и “повседневность”, будучи серыми, не являют ничего кроме самой данности. “Бездорожье” – безвылазность экзистенционального опыта – чистый урок присутствия.

Русский опыт являет данность России. Возможно и дарование явности, то есть феномен типа откровения. Дар можно дать увидеть: данность России обеспечена преподаванием Родины. :

“Главное, что отличает Родину как идеологический конструкт, [...] есть именно то, что она начинается с „картинки”, т. е. с готовой, заданной, сконструированной без нашего личного участия и предстающей перед нами в качестве неоспоримой данности репрезентации.”2

Главное Родины совпадает с фундаментом феноменологии:

“Фундамент всего – схватывание смысла абсолютной данности, абсолютной ясности данности, исключающей любое обоснованное сомнение, одним словом, абсолютно явленная, самосхватывающая очевидность (selbsterfassende Evidenz).” 3

Если не соглашаться с данностью и задать кантовский вопрос – каким образом возможна Россия, то ответом будет: Россия возможна как феноменология. Ни “национальная идея”, ни “русская ментальность” не насыщают данность России. География России не соответствует тому единственному, что от нее неотъемлимо – данности. Насыщение данностью дает феноменология в акте трансцедентной редукции: свидетель Родины осознает свой предмет как то, что он не может не осознавать. Невозможность неосозновать – имманентное и потому абсолютно истинное знание. В невозможности неосозновать Родина дана не как интуиция, а как выверенный факт: «к сущности имманентной данности принадлежит то, что она дает абсолютное»4 - в имманентности и заключается истинность «знания сердечного» (И.Киреевский). Не Родина внутри сознания, а субъект внутри о-сознания Родины: субъект рожден свидетельством Родины.
3
«Картинка в букваре», с которой начинается Родина – березка. Свидетель Родины не сомневается, что в явлении березки явлена Родина, но он знает также, что в березке Родина явлена со всей силой, что от березки, как от бездорожья, ему не убежать. Удар березки открывает свидетелю его доступность удару: субъекту открывается область его принадлежности. Родина дана нам неоспоримо, потому что мы не можем избежать этой данности: мы заданы нашей пре-данностью данному, данное дано как задающее нас.

Березка – неяркий феномен, она ничего не показывает. Березка также ничего не делает – только присустствует: скромность присутствия феноменологизирует силу данного. Родина явлена не в явлении, а в навязчивости явного: китч Родины тоже Родина, и Родина в наивысшей степени.

Согласимся с термином Мариона: березка - насыщенный феномен. То есть “парадокс”: его концептуальная бедность перекрывается избытком насыщающей интуиции (ED:314-315).5 Насыщенный феномен “не дает видеть ничего [...], потому что он дает нечто большее (и лучшее)” (ED:339). Белая береза бедна, потому что она дает видеть саму феноменальность – дар “явления” как такового (ср. примеры, иллюстрирующие «феномен» у Гуссерля - пожар, белый лист бумаги, дерево в цвету). В качестве парадоксального феномена, который дает именно Невидимое (чистый свет, а не “объектность”), березка предполагает не только бедность, но и видимую грязь:
Местами первый снег был [...] густо перемешан с землей и покрыт пороховой гарью [...] А среди этого страшного поля [...] стояла и тихо светилась в сумерках одинокая белая береза.6
Рассуждая «по-гуссерлиански», можно сказать, что знание Родины это категориальная интенция, которая заполняется/насыщается перцептивной интуицией - видом (Anschaung) березки.7 Интенция требует заполнения, но заполнение не насыщает: опыт не насыщает нас данностью, или же не дает насыщенной данности (“Dingwahrnehmung liefert keine volle gesättigte Gegebenheit”).8 Насыщение – внутреннее дело. Сытость – selbsterfassende Evidenz: интенция самонасыщается.

С точки зрения Мариона березка как откровение Родины это уже насыщенный феномен. Интуиция не нуждается в заполнении, потому что не может быть исчерпана, и она не заполняет, поскольку превышает любую возможность вместить: насыщенный феномен обладает таким богатством, которое он в качестве феномена не может “дать видеть”. (Марион не учитывет другую возможность: интуиция насыщена, потому что она насыщается собой и поэтому всегда удовлетворена – “это наша Родина, и другой нам не надо”). Насыщение насыщает самим «насыщением»: насыщенный феномен богат Дарением (donation). Можно было бы сказать – сыт Питанием.

Марион не защищает интуицию, наоборот, он ее пре-дает: интуиция – откровенный дар, она дает видеть само дарение, а следовательно его дает. Но если интуиция дает, то благодаря самому дарению и за счет самого дарения. Отсюда формула: autant de reduction, autant de donation, чем больше редукции, тем больше дарения (ED:23). Поскольку все, что дано, в конечном счете восходит к дарению, то чем больше редукции, тем лучше для дарения. Редукция это цензура, которая отсекает все, что не является дарением и санкционирует то, что несет на себе печать дарения: “Редукция редуцирует только к дарению и только в его пользу [...] Редукция измеряет долю дарения во всех явлениях, решая имеют ли они право на явленнность.” (ED:26).

Иначе у Гуссерля: “Только посредством редукции, которую мы хотим назвать феноменологической, редукция достигает абсолютной данности (Gegebenheit), ничем не обязанной трансцеденции”.9 Данность открывается в редукции, данность “дается” благодаря редукции - редукция это и есть дарение. Следует понимать этот тезис во всей конкретности: редукция дает постольку, поскольку редуцирует, дает не больше, чем редуцирует.

Как признает Марион, Гуссерль нигде не упоминает о дарении. Его интересует сам момент данности, не обязанный ничему кроме своей данности. Данность рождается как давшая себя вспышка, но сразу и вместе со вспышкой становится ясным, что данное, если оно дано, никогда не переставало быть данным и если уж оно дано, то его уже некуда деть – данное дано раз и навсегда.

Данное дано тогда, когда не возникает вопроса об условиях его данности. Но данность без условий это самое жесткое – невыполнимое условие: данное не может быть дадено ни при каких условиях. Вспышка данности возможна только как чудо или как дар (имея в виду дар, “условия возможности которого совпадают с условиями его невозможности”10 - дар как возможность невозможности).

Вспышка данности исчерпывает субъекта, не оставляя на его долю ни восприятия, ни понимания – ничего, что участвовало бы в данности данного. Вспышка данности дает возможность восприятия и понимания – дает, еще не будучи “дарением”. Данности принадлежит то, что Марион приписывает дарению – анаморфоз, перековка субъекта: “Я принимаю его точку зрения на себя, не редуцируя его к моей точке зрения” (DS:44). Редукция достигает предела в точке данности: я редуцирую себя к точке, потому что точка редуцирует меня. Вспышка данности – место рождения пре-данного: редукция к месту рождения, возвращение на Родину, возрождение.

Данное дано вместе с редукцией и посредством редукции, так что редукции никогда не меньше, чем данности, а данности не больше чем редукции. О дарении не упоминается не потому, что оно забыто или подвешено в эпохэ, а потому что оно радикально редуцировано. Данность данного достигается способом редукции дарения: дающее дает без подоплеки: “сущностное глядение [...] обладает характером акта, который дает”11.

“Принципиальное правило” феноменологии - “принимать данное как оно себя дает, но и только в тех рамках, в каких оно себя дает ”12 – требует оставаться в пределах редукции, потому что предел данности дан редукцией. Марион перешагивает предел - де-дуцирует данность к метафизической Причине: Транслируя Gegebenheit как donation, Марион редуцирует Гуссерля в свою пользу.

Отвечая на упреки в метафизике, Марион утверждает, что он рассматривает дарение в горизонте самого дарения: его интересует дарение, которое дарит - дарение как феномен, а не как принцип (ED: 60). Вопрос в том, откуда появляется горизонт, если дарение, никогда не совпадая с данным, постоянно выходит за горизонт и если само дарение в себе не лимитировано? Дарение выходит за горизонт в тот момент, когда оно дает. Рассмотренное внутри феноменологического горизонта, дарение тождествоенно саморедукции. Если же дарение редуцировано к самому дарению, то дарение ничего не дарит. Редуцированное к самому себе, дарение умирает: ему уже нечего дарить кроме того же самого.

“Чем больше редукции, тем больше дарения”: императив дарения растворяет редукцию в производстве изобилия - чем больше, тем лучше. Собственный смысл редукции – экономия: данное дано постольку, поскольку редуцировано, “нет конституции без редукции”13. Конституция Родины сводится к тому факту, что Родина конституирует нас, и поскольку этим фактом определяется любая дальнейшая мысль, Родины достаточно.
4

Дарение не дает данности, поскольку данность редуцирует дарение. Марион приходит к дарению не “от Гуссерля”, а “через Хайдеггера” – редуцируя зов Бытия к зову как таковому.

Сущность зова в том, что он призывает. Еще до того, как определен его источник, зов требует откликнуться. “То, что дается, дает себя только тому, кто предан (adonné) зову и предается (se rend) зову” (RD:297).

Свою роль пре-данного субъект получает в момент зова и от самого зова (DS:57). Но это значит, что в тот же самый момент он лишается Я, а следовательно и права на собственность: дар дается на условиях нищенства. Апология дарения, восторг перед тем, сколько дает дар – свидетельство того, что сам субъект ничего не имеет. Чтобы получить дар, субъект должен отдать все свое дару – причем сделать это тайком и незаметно для себя, иначе полученный дар перестанет быть великим безвозмездным Даром. Дарение дара - чистый грабеж, воровство, не оставляющее следов воровства. Получатель дара идеально опустошен, превращен в объем данного.

Остается непонятным, каким образом воровство преваращетсяся в дарение. Тот факт, что субъект предан грабежу, не означает, что он получает дар. Если источник зова неизвестен, то нельзя утверждать Бытие зовет, можно только констатировать, что человек призван (angesprochen). Следовательно, здесь нет и дарения как акта.

Зов Бытия – свидетельтство его одиночества и брошенности. Бытие нуждается в человеке. Пре-данность человека и бытия взаимны: “Бытие пребывет и присутствует лишь за-трагивая своим запросом человека [...] Такому присутствию нужна открытость просвета, и в этой нужде оно остается преданным человеческому существу. Человек и бытие преданы друг другу”14.

Первично не дарение и не данность, а пре-данность, структура присутствия: “Всегда-уже-допущенность-имения-дела есть априористический перфект, характеризующий образ бытия самого присутствия.”15 Образ бытия (самого Бытия и бытия-при) есть пассивное при-частие. Быть можно только будучи данным.

Вынося формулу étant donne в заглавие книги, Марион трактует ее как указание на неизбежность акта дарения. Бытийный глагол в этой формуле – только “связка”(ED:6). Etantité не имеет значения там, где свершается donation: дар поставлен в неизменяемо активную форму. Хочешь не хочешь дарение дарит, поэтому не остается ничего другого, кроме как отдаться дару.

5
В одном Марион, по-видимому, прав: если Бытие испытывает нужду, то существет нечто более крупное, чем Бытие. Проблема однако в том, что крупное всегда поглощено нуждой: самое крупное это нужда. Само “Бытие” это способ заткнуть нужду, но и дарение размещается в нужде и кормит нужду.

^ О чем Бытие просит человека? Бытие хочет дарить, но сколько бы оно не дарило, оно не может подарить себя, потому что даритель никогда не совпадает с даром. Само Бытие не умеет быть данным, поэтому оно просит до-быть себя: добыча доводит Бытие до данности.

Добыча данности – дело человека: вещь, данность которой нам неизвестна (и которая поэтому нам не дана), в результате добычи поступает в данность. Дарение не может ничего подарить пока мы не держим вещь в руках. Схватывая вещь, мы дарим данность Бытию. Добыча не требует ни познания вещи, ни пользования ею, скорее познание и пользование – свидетельство того, что данность еще не добыта. Для Гуссерля рассмотрение (Anschaung) объекта сводится к доказательству того, что мы можем рассматривать объект, что объект нам дан имманентно. Рассмотрение – это ощупывание: объект – собственность слепца: “Мы видим не то, что умещается в нашем зрении, а то, в чем само зрение находит способ уместиться”16. При этом объект не поступает в собственность, иначе он теряет абсолютную данность. Слепой добытчик данности это нищий слепой. Чтобы не потерять данность, он не должен ничего иметь: больше всего нищий бережет свое нищенство. Данное нельзя иметь, его можно только хранить и воровать: данного не убудет, иначе это не данное.

Данность добыта, когда данное забрано в устойчивость (zum Stehen gebracht)поставлено на твердое (нередуцируемое) основание, которое держит.17 Закон достаточного основания – закон исключенного дарения: достаточное не нуждается в дарении, а дарения недостаточно для данности, поскольку подарка “могло и не быть”. Врочем, само доказывание этого тезиса уже ставит дарение вне закона.

Достаточное основание достаточно для данности. Основание достаточно, когда достигнута неопровержимая данность. Последнее основание не доказано, а положено, взято в основу, как устойчивость, без которой нельзя обойтись: Бог, Бытие и сознание это различные невозможности отказаться. Данного, вообще говоря, достаточно, а достаточное уже доставлено. Поэтому можно согласиться с Хайдеггером: сущее, поскольку оно существует, обеспечено основанием. Когда Марион кладет в основание данности дарение, он поступает логично, но его поступок убивает дарение. В качестве обеспеченного основания дарение не может не дарить: оно перестает быть дарением и превращается в производство.

Дарение – самое общее основание. Как последняя невозможность отказаться оно обозначает крайнюю степень нужды. Основание «основания» лежит в нужде. Данность нудительна, а нужда основательна. Последнее редуктивное основание, в которое опущено Бытие – крупная данность нужды. “Ничтожность основания” известна и Хайдеггеру18 – Бытие никогда не было для него последним словом. Более того, Хайдеггер добывает Ничто в виде основания (Un-grund). Платонов, избывая ненужное, осаждает само тело нужды, которое тоже никому не нужно, но которое поручить больше некому, поскольку более крупный ответственный отсутствует:

Если бы был сейчас внезапный случай, она подарила бы всю свою утварь соседке; это доброе дело немного утешило бы ее и вместе с уменьшением имущества уменьшило бы размер ее страдающей души. Но затем ей пришлось бы раздать свое тело до последнего остатка; однако и этот последний остаток мучился бы с тою же силой, как все тело вместе с одеждой, инвентарем и удобствами, и его также нужно было бы отдать, чтоб уничтожить и забыть («Джан»).
Экономия ничего не дает не редуцируя, а то, что экономия “дает”, она в конечном счете редуцирует.19 “Последнее имущество неимущих” дано лишь постольку, поскольку все остальное растрачено: имущество имеется, чтобы не иметь ничего другого – сохранить нетронутым ресурс Бытия.

Дарение как при-быль не дает ничего нужного: дарение больше всего не нужно, оно должно быть ликвидировано в первую очередь. Имущество нельзя дарить, но можно его раздаривать: чем больше отдавать, тем меньше остается лишнего. Вместе с тем дар необходимо спасти, поскольку дар это то, чего нет в запасе. Даром необходимо запастись: нельзя доверять дар дарению. Акт дарения поглощается актом потребления: “Ей нравился красноармейский шлем на сыне, она думала, что надо взять его себе в подарок, чтобы согревать в нем свою голову во сне” («Джан»).

“Взять в подарок”: захватить дар, чтобы не дать его подарить. Выморочить дар: лишить дарение его собственности. Не давая ничего прибавить к тому, что дано, ликвидировать дарение как таковое.

О выморачивании идет речь в “Собачьем сердце”. Собака Шарик – философ дарения (“мой благодетель!”). Человек Шариков – экономический исполнитель данного (“все поделить”). Шариков обижен дарением. Обида заключается не в том, что даритель имеет больше, а в том, что даритель дарит, демонстрируя, что экономии данного для него не существует. Задача Шарикова – не давать этого делать: сколько бы даритель не дарил, он должен еще больше; если же дар превышает все ожидания, то всегда найдется задолженность за прошлые годы. Преступлением является именно попытка отдать то, что подлежит возврату: он думает, что он может давать, когда я пришел взять.

Парадокс заключается в том, что и профессор Преображенский переходит от идеи “дарить” к практике “не давать” (“я лишу вас обеда”, “Шарику ничего не давать”), вплоть до отмены уже данного – обратного превращения Шарикова, однако превращение профессора в Шарикова ставит под сомнение успех операции.


6
Ce qui se donne, se montre: в дарении Невидимое достигает очевидности. Ce qui se montre, se donne: очевидное – свидетельство данного. Проект феноменологии – доставка Невидимого и добыча данности. В этом же мастерство и суть Высокого Сталинизма: термин указывает на феноменологизацию Невидимого.

Советский лозунг даешь! не имеет целью осуществить дарение: он требует выдать на-гора, сделать тайное явным, увеличить количество данного - даешь ударный труд, даешь пятилетку в четыре года. Дарение поставлено в повелительное наклонение: дарения нет, есть голос нужды.

Добыча данного - глубокая выработка, редукция всего, что поддается редукции: ^ Во всем мне хочется дойти до самой сути. В ходе добычи добывается Невидимое – самое устойчивое и неистребимое и поэтому абсолютно данное. Добыча дает Невидимое, делая его видимым: Невидимое добывавется способом его ликвидации.

Сущность данного в том, что оно дано. Ничего другого кроме данного не дано – данное дано способом редукции Другого. Поэтому не существует никакого другого способа добычи кроме редукции. Данное сводимо к редукции: чем больше редукции тем больше данности.

Редуцируя все, что поддается редукции, редукция производит нередуцируемый остаток: твердое данное. Поэтому пока данное не подверглось редукции, нет гарантии, что оно дано. Данное потому и дано, что оно под-дается редукции. Будучи редуцированным под корень, данное полностью взято и поэтому без остатка дано.

Способ добычи данности – ликвидация. Ликвидируя вещь, я доказываю, что вещь полностью дана мне, и что она дана мне не дарением, поскольку я могу сделать подаренное мне неданным. Ликвидация – феноменологическое стирание сущности (“ликвидация безграмотности”, “ликвидировать кулака как класс”): “сущность” дана полностью, потому что ее можно ликвидировать подчистую. В ходе ликвидации выясняется, что данность данного была сомнительна, однако поскольку сомнительное ликвидировано, то и сомневаться не в чем: ликвидация никогда не бывает ошибочной. Ликвидация безотносительна к уничтожению,20 а следовательно и к Бытию: ликвидируя абсолютно, ликвидация искупает бытийное несовершенство того, что она ликвидирует.

Ликвидация выгодна, потому что она экономна: в результате последовательной ликвидации необходимо остается Главное, которое неустранимо дано. Главное никогда не выпадает в данное - иначе оно поддается ликвидации: главное дано в меру своего отсутствия. Ликвидация не обеспечивает Главным, а расчищает его горизонт: . Ликвидация это расточительство перед лицом Главного и в направлении Главного. Ликвидация бережет Главное - сохраняет точку опоры, позволяющую продолжать работу редукции бесконечно.

Как последний, неустранимый остаток редукции Главное необходимо дано. Речь не идет о существовании Главного – вопрос о существовании не ставится – скорее дело в его явности. Главное “заявляет о себе” – иначе оно не главное. В силу явности Главное несомненно дано – о Главном не может быть споров.

Сила Главного – равнодушие, аналог хайдеггеровской скуки, подвешивающей само Бытие: данность данного безразлична, если Главное в силу своей главности все равно дано. Однако здесь же открывается второй способ редукции – нигилизм: ликвидация Главного как последнего (главного) препятствие на пути к самой данности.

Ликвидация – расчистка, высвобождающая место данности, но полная и окончательная редукция это чистка. В отличие от ликвидации, чистка направлена внутрь, это “чистка рядов партии”, Selbstreinigung. Чистка вычищает самих чистильщиков, поэтому не оставляет следов чистки: Чистим, чистим трубочиста чисто, чисто, чисто, чисто. Чистка наводит чистоту – дает видеть Невидимое без примеси видимого.

Если сталинские чистки – аналог «развенчания» героя в русском романе, то у В.Сорокина ликвидация героев – чисто наративная практика, итогом которой является ликвидация самого нарратива: Роман умер. Поскольку остатком ликвидации является чистое означающее, то зачистка означающего это последняя и решительная редукция – гегелевская возгонка русского тела в метафизическую субстанцию («Голубое сало», «Отпуск в Дахау») или седиментация самой Русской Вещи («Кисет», «Памятник»).

7

Феноменология начинается с прихода женщины. Это ее следы – “пожар”, “дерево в цвету”, “испускающее расцветание”.21 Среди насыщенных феноменов (Лицо, Плоть, Откровение) недостает Женщины – именно потому, что эти феномены насыщены Женщиной.

В “Эротическом феномене” Марион идет по следам. Желая получить ответ на свой главный вопрос – “а любят ли меня?” (“M'aime-t-on, d'ailleurs?”), я делаю аванс – влюбляюсь первый, и получаю адекватное возмещение – ее уступку, дарящую мне мое тело (PE: 116-119, 188-189).

Здесь пропущено самое начало. Когда приходит женщина, мне не нужно себя редуцировать: я нахожу себя уже редуцированным тем, что объявилось во мне – в пространстве, которое я считал своим и где меня ни капли нет. Объявляясь во мне, женщина совсем не оставляет мне места. Поэтому любовь всегда уступает место Родине: кроме меня самого, женщина не имеет во мне ничего. Приход женщины дарит мне территорию, на которой я нахожусь: я открываю свою принадлежность региону редукции. Я не могу оккупировать эту территорию, потому что нахожу на ней себя. Я редуцирован к своему открытию: редукция – моя родина.

“Эротическая редукция” Мариона – чистая любовь к любви, дарение без дара. В ней очень много любви и мало редукции. Но любовь не любит, если она не редуцирует. Любовь редуцирует до конца: последнее и наибольшее, что любовь дает – сама территоррия данности: И каждому чувству кладется навек знобящая новость миров в изголовье. Открывается не мир, а новость (еще не названных) миров – явленность как таковая, дающее без складок. Новость миров знобит: субъект гол – складка субъекта разглажена в поверхность территории.

Верно и то, что феноменология пропускает свое начало, она начинается прямо с середины, in medias res: очнуться, оглядеться, очутиться на том месте, где я уже нахожусь.
В трансцедентальном анализе феноменолог находит себя как Я и как обобщенное Я, которое уже имеет сознание мира знакомого нам онтологического типа – с природой, культурой, инстанциями высшего порядка (церковь, государство и т.д.)... Эйдетическая рефлексия всегда и необходимым образом предполагает уже конституированную онтологию.22
Преднаходимость (Vorgegebenheit) мира не нарушает беспредпосылочность феноменологии: субъект исходит из того, что “данное” по своей природе дано. “Данное” дано в качестве предпосылки. Находя данное, субъект его добывает – конструирует свою данность. Начанаясь с Umwelt и Gegend, феноменология кончается тем же самым – “родным и знакомым”, но взятым в более сильном качестве Родины: Lebenswelt и Heimat.23

У Хайдеггера субъект выходит на территоррию, вступая в пункт Бытия (“заступающая решимость” Dasein) – покупает плацкартный билет присутствия. В находке данного он находит себя, свое место при данном – находит свое Я уже данным. Для Гуссерля такой возможности не существует, поскольку место субъекта всегда уже занято территорией. Определяя сознание как Ur-region, Гуссерль разменивает субъекта на территоррию. Субъект в “своем” сознании постоянно отнесен к территоррии, он опрокинут на территорию в самой субъектности. Но это значит, что и территория не что иное, как пространство редукции субъекта.

Редукция не только отнимает столько же, сколько дает: она отнимает то же самое, что дает. Доставшийся мне дар показывает: я сам ничего не имею. Приход женщины не дает, а подвешивает дар: способностью дарить обладает только редукция. Только в результате утраты необходимого данного открывается последняя данность – сама территория дарения. Уход женщины кидает в мир:
...И вот мне – отказ... Я святого блаженней.
... Я мог быть сочтен

Вторично родившимся. Каждая малость

Жила и, не ставя меня ни во что,

B прощальном значеньи своем подымалась.

В утрате единственного и необходимого данного открывается реальность Родины: роды – иммуннная реакция отторжения. Территория Родины – кидалово. Родиться значит быть отторгнутым и тем самым приобрести данность; потерять свое и приобрести все – как данное.

Разрыв с женщиной дает мне территорию и дарит мне самого себя. В зеркале женского равнодушия я вижу себя таким, как я уродился – со всеми родимыми пятнами. Самое удивительное при этом, что я не лишаюсь любви. Отражая меня как я есть, она отражает меня в полном объеме – ей не в чем мне отказать.
8
Постоянно приписывая данность дарению, Марион переписывает дарение как территорию – место сводимости данного. Одновременно происходит другая редукция: в самом Дарении в силу его крайней самости обнаруживается начало этой самости – Сила. Если для Гуссерля данность сводится к эффективному присутствию (RD:81), то Марион рассматривает дарение как событие (ED:215):
Откуда последняя черта, наиболее полно характеризующая событийность феномена: мы не можем приписать ему никакой причины – точнее, никакой другой причины кроме его самого – чистой энергии безусловного на-ступления (advenue) (DS:44).
Дарение дает не по какой-либо причине, а в силу того, что оно дает. Дарение дано Силой. Сила первее дарения. Дарение редуцируется к Силе.

Дарение дает удар: дар претворяется в удар или же удар притворяется даром -
Дар – невидимый, но получаемый – проецируется на пре-данного как на экран; вся его мощь разбивается об экран, создавая двойную видимость - прежде всего самого дара, чей импульс, до сих пор невидимый, разбивается и рассыпается в искры (esquisses) первовидимости. Другой аналогией может быть призма, разлагающая белый, до сих пор невидимый, луч, на элементарные цвета спектра – уже видимые. Пре-данный феноменализирует дар именно потому, что он создает ему препятствие, останавливает его, создавая экран и рамку (DS:59).
Фактически речь идет о территориализации: субъект развертывается в экран проекции, а сила проецируется на экран. Феноменологизация это взаимное уплощение и опустошение субъекта и Силы. Дарение переходит в плоскость экономии, разбивается об экономию. Удар дарения не содержит ничего кроме редукции.

Сила – предельное данное и последняя данность. В силе редукция достигает предела: Сила дает видеть не что иное, как силу редукции. Поскольку все в конечном случае сводится к силе, сила объясняет все. Сила – предел объяснения как такового, она редуцирует объяснение к демонстрации силы. Дойдя до силы, дальше идти некуда: против лома нет приема.

Здесь наблюдается двойная сводимость: логический редукционизм обнажает силу, а феноменология силы приводит к мета-физике. Голая сила это сила как таковая – “принцип”, “закон” и “основание”: видимое достигает предела в Невидимом.

Марион строит свою аллегорию на материале абстрактной живописи Марка Ротко, американского художника российско-еврейского происхождения. Про-исхождение важно: в нем коррелируют травма Исхода, Urspung феноменологии и абсолютность Родины.

Происхождение – история начала. Происхождение происходит от силы:
Искусство интересуется жизнью при прохождении сквозь нее луча силового. Понятие силы я взял бы в том широчайшем смысле, в каком берет его nеоретическая физика, с той только разницей, что речь шла бы не о принципе силы, а о ее голосе, о ее присутствии. 24
Марион останавливается перед силой, отражая ее а качестве дарения. Пастернак ведет редукцию дальше: раздевая субъекта до голизны, он устраивает ему правеж силой.

Кроме “картезианской призмы”, которую очевидно имеет в виду Марион25, здесь имеется другой источник:
Существуют три несокрытых света и один сокрытый. И этот сокрытый свет не светит, а смотрит и вбирает в себя три несокрытых, и они проявляются в нем, как в хрустальном шаре под лучом солнца.
Когда Всевышняя воля решает о неведомой воле, тогда желание стремится получить высший свет и просветиться светом. Тогда раскрывается экран (masakh), и свет неведомой мысли, ударяясь об экран, испускает неведомое и тайное (Zohar 1: 65a; 2: 165b)26.
Преломление и отражение иллюстрируют акт зивуга - вхождение силы в сосуды. Это не столько взаимодействие, сколько конфигурация тел: близость-через-преграду, близость-как-преграда: палочка "вав" (или галочка V в английской транскрипции слова) демонстрируют масах - невидимую перегородку контакта. «Искры», «осколки» и «лучи» - поверхностные эффекты силы: они не манифестируют силу и не похожи на нее, но поскольку это эффекты силы, они близки силе. Сам эффект ничего не значит: он говорит лишь о том, что свидетель эффекта вплотную придвинут к силе (поскольку экраном является его собственное тело). Кабаллистический "язык ветвей" - речь в присутствии силы. Ветви не изображают и не символизируют корни: они про-изведены корнями (через ствол силы) и питаются ими.

"О" силе невозможно говорить, но невозможно вылечить свою речь от симптомов силы, поскольку речь это и есть приступ силы ("письмо" как игра-от-которой-невозможно-избавиться – свидетельство неодолимости силы). Когда Марион касается силы, он тоже начинает "говорить аллегориями"- переходит на язык ветвей.

Огражение света завесой означает неприятие дарения. Экран отклоняет не только дары человека (“не одалживайся у тварей” - “Авот”), но и сам Божественный Свет: “Зоар” предостерегает от познания ради любви к познанию. Дарение отклоняется, возвращается к себе – в пространство чистого акта, к источнику силы. В то же время для Мариона отразить удар значит принять дар – стать проецирующим экраном. Отказаться наотрез – заслониться экраном, не откликаться на зов - для человека невозможно (по крайней мере Марион не предусматривает такой возможности): дарение давит сильнее, чем сила.

Возникает вопрос: каким образом субъект узнает о силе? Ведь когда она разбилась, ее уже нет, а когда она отражена, мы ее не схватили. Ответ простой - сила узнается, потому что она дает себя знать: сила является не в явлении, а как явление, “феноменологизация” - не момент нашего познания силы, а момент ее насилия над нами.

В “давании-себя-знать” Марион видит только глагол “давать”, списывая момент насилия на “аварию” - столконовение безграничного дарения с ограниченными возможностями получателя (“сам виноват”). Между тем, сила не только проявляется в насилии: силы нет, если она не кажет лицо силы. Рассеяние осколков (dissémination) свидетельство мощности удара. Разбивка письма (éspacement) - разбой силы: разбилась весенним дождем обо всех, вагонными дверцами сыплет в степи. Отражение и преломление - не моменты, привнесенные субъектом, а симптомы самой силы. Сила ломится и ломается. Мазохизм – подлинное письмо силы, поэтому мазохист – авторитетный автор ее письма: ломились ливни в окна спален, что ломится в жизнь и ломается в призме, спирало гортань и ломило в локтях.

Насыщенный феномен “не дает ничего видеть”: его видимость – симуляция, но он дает увидеть симуляцию, и тем самым выводит на сцену себя, свою самость, которую можно увидеть только средствами симуляции. Самость невыразима, самость можно только симулировать, самость это откровенный симулянт. “Откровение/сокровенние Бытия” и “разница Письма демонстрируют “невиданную” (у Хайдеггера) инеслыханную” (у Деррида) самость, но специфика, то есть ядро этой самости заключается в том, что она себя симулирует. Дело не в том, что “лицо умеет лгать” (DS:145), а в том, что ложь это сама экспрессия Невидимого.

“Феноменологизация” – активная ложь: она ничего не феноменологизирует кроме действия силы. Симуляция – лицо силы, она не имеет другого автора кроме силы: симуляция всегда является подлинной. Сила лжет в любом симптоме, поэтому любой симптом годится в свидетельство силы:
Подробности выигрывают в яркости, проигрывая в самостоятельности значения [...] Любая на выбор годится в свидетельство состоянья, которым охвачена вся переместившаяся действительность.27
Феноменология – симптомология силы: в этом ее начало и русское (само)определение. Сила сама себя феноменологизирует, сила это сила феноменологизации. Силе свойственно обнажаться, ее обнажение есть “действие”. Обна(ру)жение силы открывает область обнаженности: сила действует на территоррии.

^ Ветер рвал на стене афиши... “Семантика ветра в русской поэзии 20 века”28 заслоняет феноменологию 20 века: ветер это сила и эта сила невидима. Порыв ветра равен "феноменологическому прорыву" (RD: 11) - порыв открывает окно в Невидимое: Приближался не календарный – настоящий Двадцатый Век.

Березка - тело на территории силы: она трепещет на ветру. Березку рубят и ломают и она в ответ тихо вздрагивает (В.Шукшин, «Далекие зимние вечера»). Березка не символ, а симптомописьмо – тело, отданное чертам и резам. Место березки на территории силы унаследовано от берестяной грамоты.

Сила дает себя знать в боли. Сила дает боль и тем самым дарит тело – домашнее место боли. Тело, данное мне болью, наиболее далеко от меня: боль говорит, что во мне и через меня проходит сила, что я принадлежу территоррии мира. Внутренняя боль – стыд – обнажает меня для самого себя: я обнаруживаю себя на территоррии Правды. Размыкающее замыкание29 тела на территорию есть крепость Родины. Узел крепости вяжет сила.

Сила дает феномен, но именно поэтому не показывется в феномене: она дает саму феноменальность феномена, явление "явления". Еще до того как явление что-то дает, оно ослепляет как явление: любой феномен насыщен силой. Любой феномен ослепляет и поэтому "не дает ничего увидеть". Парадокс насыщенности возникает уже у Гуссерля, которого интересует не содержание феномена, а тот факт, что феномен является в редукции, "являя собой" поражение субъекта.

Если сила дает феномен, то она обладает силой его перечеркнуть, то есть поставить крест на феноменальности, ликвидировать феноменальное как таковое. Феноменологическое безразличие березки дает увидеть, что березка это не феномен, а способ удара.

Феномен – самосхватывающая очевидность (selbsterfassende Evidenz): феноменальность феномена добыта усилием силы. Но сама сила – по ту сторону феноменального: сила дана как то, что схватывает, то есть формирует («оформляющая и завершающая инстанция»), или как то, что взрывает и разрушает форму. Формалисты потому и были формалистами, что их интересовали деформации: форму они рассматривали как поле действия силы.30

Теоретический дискурс Бахтина – силовое преодоление феноменологии: сила преодолевает образ. Сила не только являет образ (как закулисный механизм вращает сцену), сила – это и есть самое явное. Сила пересиливает образ, она сильнее образа, это сила обезображивания образа (“гротескное тело”). Насыщение силой есть насилие: "смыслы слова расхищены говорящими".

Сила – последнее основание, поэтому добыча данного сводится к производству силы: добыча данного это симуляция, за которой скрывается производство силы. Поставляя данное, сила поставляет его основание – саму себя. Поэтому добыча разрушительна, нигилистична: поставляя основание всего, сила редуцирует все, кроме самого основания.

Для Мариона самость дарения не манифестирована в событии: самость заключается в наступлении события. Et donc il m'advient (DS: 44): дарение наезжает. Субъект не имеет самости: он получает свою самость как долю в наезде. Субъект это тот, кто находится в зоне наезда: субъект подставлен наезду. Субъект получает себя в той мере, в какой он уступает событию: он не может бескорыстно дарить, поскольку это привелегия дарения, но он может платить – от-давать по мере наезда и тем самым давать ему меру. Наезд вводит силу в рамки экономии данного, и одновременно производит прибавочную стоимость "явления" – фокус феноменологии (“кинуть на деньги”). Плата не имеет отношения к обмену, скорее это способ оценки силы, то есть часть феноменологического спектакля. Феноменологический прорыв открывает сразу все: cила открывается как крупное. Открываясь в прорыве, крупное кажет себя как крутое: точный перевод “De surcroit” – О Крутом.

На территории силы данное дано способом вычеркивания (sous rature). Данное тает, уступая место самой данности; сквозь данное всегда проходит сила, поэтому данное всегда уходит в силу, которая уходит в никуда. Еще более точным термином было бы стирание – не игра различия, а неустойка безразличия. Стирание редуцирует не что иное как разницу. Явление разницы дает возможность для стирания феномена. Таким образом заявляет о себе нефеноменологическая редукция – редукция как таковая, чистая редукция, редукция, заданная горизонтом самой редукции. Парадокс в том, что пока сила стирает, она оставляет следы и поэтому не покидает поля феноменальности.

Стирание – уступка феномена Невидимому. Стирание конституирует феноменологию Невидимого, а Невидимое феноменологизирует уступку; в Невидимом нет ничего кроме уступки: это Невидимое без содержания, чистое Невидимое - “содержанием” Невидимого является редукция.


9
Можно ли подвергнуть феноменологическому экзамену саму редукцию? Для этого, подражая Мариону, следует феноменологизировать редукцию – найти феномен, насыщенный самой редукцией. В принципе любой феномен дается способом феноменологической редукции, однако феномен, насыщенный редукцией, это редуцированный, неяркий - нефеноменальный феномен. Вряд ли на эту роль годится нефеномен березки – это всего лишь отсылка к силе. Но и сила, поскольку она пускается в насилие, не удовлетворена собой и следовательно ненасыщена. Сила разрешается пустотой.

Пустота – сильный, более того ударный феномен. В качестве последнего остатка редукции пустота есть сама данность, собственное тело данности, данность без данного. Пустота пуста. Ничто не насыщает пустоту как пустоту кроме самой пустоты. Пустота единстенная вещь, которая насыщается собой, поэтому она всегда насыщена и вещна. Пустота крупна – вряд ли можно найти что либо более крупное, чем пустота, но пустота имеет изъян – в ней просвечивет прозрачность, причем так, что тело пустоты исчезает в просвете.

Сущность прозрачности в том, что она дает видеть. Прозрачность – среда видимого, но саму прозрачность невозможно увидеть: это Невидимое par excellence. Прозрачность проявляется в ясности (Klarheit) видимого: чем больше ясности, тем больше она обязана прозрачности и тем больше она насыщена прозрачностью.

“Припысывание миру тотальной проницаемости”31 можно понять как условие наблюдаемости, то есть проницаемость для наблюдателя. Однако Паноптикон не работает, если наблюдаемые не уверены в том, что их наблюдают (иначе “надзора” не существует). Они должны видеть наблюдение, и видеть его как таковое – как невидимый и всевидящий Глаз. Это значит, что наблюдатель отдает себя прозрачности, а прозрачность достигает такой степени, что дает видеть Невидимое.

Прозрачность скорее всего вообще не имеет отношения к наблюдению – там, где достигнута прозрачность, наблюдение не требуется. Скорее она связана с темой Мариона: прозрачность –обратная перспектива дарения. Дар, желающий быть полученным, должен выйти в открытость: самый крупный дар – уступка феноменологического света прозрачности. Именно эта уступка позволяет Хайдеггеру сказать, что свет как «дающее видеть посредством себя» (durchlassend) это и есть прозрачность.32 Если березка светится, то она и сквозит на свету: “А березки грустно шумели и сквозили вечно-бледной, осенней бирюзой” (А.Белый, “Кубок метелей”). Насыщенный феномен “дает” только свою прозрачность – феномен насыщен прозрачностью. Феномен ничего не дает: всякое “содержание” затемняет прозрачность. Дарение не дает, а отдается прозрачности и тем самым приобретает данность: это и есть то крупное приобретенеие, ради которого дается дар. Дар не зачеркивает себя и не дарится в пустоту, а переворачивается в прозрачность.

Прозрачность – территория силы. Если феномен насыщен силой, то он прозрачен для силы. Феноменальная ткань колышется, трепещет, сквозит – волнуется под дыханием силы. «Софийность» можно понимать как специфическую чувствительность русского тела к силе – чуткость не к слабому и тихому, а к пронзительному и крутому. Прозрачность одевает силу. Сила облечена в прозрачность В глубине прозрачности зреет пронзительное и растет крутое: В хрустальном омуте какая крутизна.

В лурианской кабале пары мужских и женских качеств - мудрость и понимание (khokhma ve-bina), милость и доблесть (khasidim ve-gevurot) - погружены в женское качество: «В акте совокупления (zivug) отец испускает каплю, которая зовется мудрость, и мать испускает каплю, которая зовется понимание, и все это перемешивается в чреве матери. Поэтому говорится: «Закончив кормить, она снова беременеет ими».33

Прозрачность – абсолютный сосуд (keli), всестилище всего. Прозрачность это сила, но сила одевается в крупное, а крупное крупнеет в пустоте. Крупное – Пустота – Сила – Прозрачность: вот четыре кита, на которых стоит Россия – четыре последних основания, поглощающих и уравновешивающих друг друга.

Прозрачность по своей природе тотальна. Если прозрачность что-то «утаивает», то она не прозрачна. Непрозрачное как не дающее себя подлежит ликвидации. Чистка чистит не к пустоте, а в прозрачность, но все непрозрачное вычищается силой самой прозрачности, которая дает увидеть непрозрачное, выводит на чистую воду. Главный виновник непрозрачности это потребитель прозрачного – субъект. Входя в социальное пространство и становясь видимым, человек избавляется от субъектности – строит прозрачность, достигает кристальной честности перед лицом Родины.

Коррелят честности – обида, восстание черноты-в-прозрачности: в прозрачности рождается непрозрачное и феноменологизирует прозрачность. Восстание направлено против субъекта: феноменальность достает, настигая субъекта в его глубине – глубина внутреннего становится ареной обиды.

Я не автор своей обиды. Обида восстает во мне. Имея обиду, я имею в себе театр Силы. Обида, как и боль, объективна: данная имманентно, обида – абсолютный факт, она неоспорима.

Обида – случай пре-данности вне территории дарения. Скорее наоборот: о-даренность сводится к обиженности, дар совпадает с ударом. Обида – предательство преданного: поскольку преданный принадлежит не себе, он подлежит обиде.

Обида всегда осознается, и осознается как симптом, то есть эффект силы. Испытывать состояние обиды значит осозновать свое состояние как причиненное.34 Обида территориальна. Обиженный открывает, что в нем не осталось содержания, что он подставлен и прозрачен, что его экономия сэкономлена. Обиженный открыт – в своей обиде он отнесен к территории. Область обиженности не выходит за пределы Родины, поэтому нет более крупной обиды, чем Родина.
___________________________

Тезис о данности России нуждается в дополнении: кроме русских констатаций существуют русские вопросы - "Русь, куда несешься ты?", "Просуществует ли Россия до 2040 года?". Но задавание вопросов это тоже русская данность. Вопрошающий о судьбе России всегда уже имеет дело с Россией: насущность России никогда не стоит под вопросом. Россия возможна как возвращающийся вопрос о России - именно неразрешимость вопроса придает России абсолютную данность.

Неразрешимо то, что превышает меру нашего понимания, что «безмерно». Россия возможна как Возвышенное – «превосходящее все масштабы чувств», и поскольку основаним масштаба является «средний рост человека»35, в идее России участвует тело.

Россия – случай с телом, то есть симптом.

Пирс определяет симптом как индекс - «знак, который обозначает вещь благодаря тому, что навязывыет ее вниманию»36 – «обозначает», поскольку дает. Cимптом - это сильный индекс: он не только «навязывает вниманию», но и «внедряет в сознание». В симптоме схвачен характер вещи и тем самым выводится в присутствие сама вещь, поскольку «индивид это всего лишь вырожденный индекс своего характера»37. Симптом это не знак, и не след, а часть вещи, причем главная часть: в симптоме схвачена индивидуальная суть вещи, поэтому вещь не может не при-сутствовать.

В анализе Пирса оживает этимология: sympipto - вторгаться и соударяться: симптом это при-ключение и напасть.

Cимптом 18 века – симеон: он принадлежит картине Наблюдения 38. Симптом 20 века – зивуг: он вовлекает субъекта в Присутствие и поэтому является его собственным симптомом. Первый соотносится с «болезнью», второй – с «телом». Первый минимален (мелкая деталь, ведущая к существенным выводам), второй Крупен (выводя субъекта в присутствие, симптом оккупирует весь его кругозор).

В 20 веке сама семиотика вырастает из симптома. Знак Соссюра - зивуг «означающего» и «означаемого». Знак обозначает потому что указывает – в силу со-присутствия двух тел (связь означающего и означаемого конвенциональна, то есть является «слепым фактом»: ее следует принимать как естественное положение дел).

Зивуг это встреча двух тел (ставшая абсолютной встречей – браком). Знак указывает на уникальное событие о-значивания, то есть обладает характером. Функция знака, по Хайдеггеру - отсылка к внутримирно встречающему (в качестве типичного знака Хайдеггер рассматривает дорожный указатель): знак – свидетельство встречи человека с миром.

В симптоме осуществляется «феноменологический прорыв» за пределы семиотики – корреляция данности и как такового (ED: 31). Сущность дана в симптоме как таковая, потому симптом – самый настоящий, насыщенный феноменальнстью феномен. И наоборот: "высматривание сущности в ее настоящей, прямо-таки живой самости"39 это метод симптомологической редукции. Данность сигнализирует о себе своей самостью: в "сущности" Гуссерль высматривает примету присутствия.

Симптом являет как таковое, то есть то самое: в симптоме содержится момент узнавания (обратная сторона навязывания). Насыщенный узнаваемостью, симптом есть чисто рекогнитивный феномен, и поскольку феноменолог еще до того как высматривает сущность феномена, уже узнает в нем «феномен», он имеет дело с симптомом.

Данное как таковое дано на своей собственной территории. Это значит, что субъект, которому оно дано, при-сутствует на чужой территории: симптом не столько наезжает, сколько транспортирует. Живая сущность апеллирует к свидетелю. Как бы не было названо то, что встречено, это название дается в пределах узнавания и присутствия. Называя встреченное Бытием, Хайдеггер имеет в виду узел Dasein, связывющий человека и Бытие. Все участники встречи входят в симптом, со-означаются в силу со-в-падения в симптоме, но итог означения – сам узел симптома. Стягивающий со-бытие, симптом есть все, и поскольку в симптоме говорит само Бытие, это его собственный симптом: симптом «обозначает» Бытие в силу прямой узнаваемости Бытия.

Симптом являет характер явленного: он насыщен авторством. Открытая Фрейдом сверхдетерминированность симптома объясняется тем, что в симптоме участвует несколько тел, и для каждого из них симптом является собственным. Поэтому о симптоме нельзя говорить вообще: можно и нужно находить ответственные тела симптома.

Симптом – изобретение Ницше: его метод драматизации «соотносит идеологический концепт с волей к власти, превращая его в симптом последней."40 Ницше драматизировал само мышление, позволил философу свидетельствовать. Маркс знает только "превращенные формы" свидетельства. Для Ницше само превращение это симптом («реактивность»), в котором присутствует Сила. Философ свидетельствует «о» Силе, потому что свидетельство стало силой.

Симптом - подпись Хайдеггера: в письме Хайдеггера человек "слушает голос Бытия" – ловит симптом, превращаясь в орган слуха, при-ставленный к Бытию. Бытие поставляет симптомы собственной силой: откровение/cокровение Бытия - это активность симптомопроизводства, то есть симуляция, и это правдивый симптом, в котором узнается уникальный характер Бытия .

Бытие настигает человека в его собственном теле: для Пастернака болезнь тела – язык Бытия. Болезнь - поставщик симптомов, но и сама болезнь это симптом – знак вовлеченности тела в событие Бытия. В болезни тела Бытие приобретает данность, поскольку симптом болезни это феномен, данный в "первоисточнике" – в теле свидетеля.

Симптом - улика против свидетеля. Свидетель тот же преступник (а преступник – лучший свидетель): он случился на месте происшествия, с-лучился с Причиной. Описывая "уликовую парадигму", Карло Гинзбург усматривает в ней "жест охотника, присевшего на корточки в грязь и высматривающего следы будущей жертвы».41 Он тоже выслеживает характерность и высматривает симптом: «уликовая пардигма» диагностируется изнутри.

Симптом мезологичен42, межумочен: это случай свидетельства и событие самого Бытия. Но в нем завязан еще один неразрешимый узел – "текстотело" (И.Смирнов). Чтобы иметь симптомы, тело должно научиться симуляциям текста или же приобрести орган симуляции - текст. Русская литература – территория симптомописьма, следовательно, орган русского тела. Русская литература – самая неотъемлимая часть "русского": не просто орган, а орган равный телу - симптоматический очаг, в котором тело, нарабатывая симптомы, имеет себя как тело. Русская литература принадлежит русскому телу, но тело становится русским только дополняя и расширяя себя «русской литературой». «Русскость» - жест экстатической симуляции: русское тело нуждается в революции не для того, чтобы выйти из себя, а для того, чтобы стать телом. 43

Но если русская литература – дополнение и расширение, то существует и база расширения. Сущность тела без органов (Делез) в том, что это не тело: оно имеет тело как один из своих органов. Это даже не «яйцо», а нулевая интенсивность - голая поверхность симптомописьма. Фактически тело без органов это и есть текст, который нарабатывая симптомы, навешивает на себя орган тела.

В этом и заключается советская симуляция; "дополнение" и "расширение" тела становится способом производства тела без органов: симулируется не симптом, а база любой возможной симуляции. Симуляция – постав, дарение без берегов. Симуляция симулирует Ресурс: чем больше симуляции, тем больше резервации, или чем круче феноменология, тем крупнее метафизика.

Советское тело ловит ресурсы и тем самым расширяет свой оральный объем: советский человек имеет расширенное тело или не имеет никакого.44 Бахтинское большое родовое народное тело, которое играет телами как органами, это, безусловно, тело без органов, но это тело функционирует не как машина желания, а как машина удовлетворения, которая удовлетворяется самим собой, находит полноту в самом себе. Народное тело - расширение индивидуального тела, но чтобы состояться как тело, оно нуждается в «завершающей и овнешняющей» инстанции: большое тело всегда уже проглочено хозяйским телом. Народное тело конституируется способом расширения оральности (смех, брань, обжорство) и поэтому содержит в себе двойной ресурс: Машину Удовлетворения и Оральный Объект, МУДО и ОРАЛО.

Советский человек – потребитель симптомов, узнавальщик узнаваемого.45 В симптоме человек присутствует на сцене мира, но так как присутствие человеку «дано», узнаваемость мира обеспечена. Узнаваемо все: ничто по-настоящему не знакомо. Сущность узнается в симптоме как таковая – как насыщенность, но именно поэтому симптом не насыщает: узнаваемое проглатывается сразу, а сверх узнаваемого в симптоме нет ничего. Но поскольку сущность никогда не сокрыта, то и симптом узнается сразу как таковой. Симптом не дает, а берет – ставит тело на сцену сим-птома.
Он пошел и включил радиоприемник. Все сели и замолчали. Сначала было тихо. Но вот раздался шум, гул, гудки. Потом что-то стукнуло, зашипело, и откудо-то издалека донесся мелодичный звон [...]

Чук с Геком переглянулись. Они угадали, что это. Это в далекой-далекой Москве, под красной звездой, на Спасской башне звонили золотые кремлевские часы. И этот звон – перед Новым годом – сейчас слушали люди и в городах, и в горах, в степях, в тайге, на синем море [...]

Все вместе люди знали и понимали, что надо честно жить, много трудиться и крепко любить и беречь эту огромную счастливую землю, которая зовется Советской страной.

(А.Гайдар, Чук и Гек)
Бой часов на Спасской башне – символ, превращенный в симптом: голос, отпущенный идеологией (заменимый в этом качестве любым звуковым сигналом - ср. у Мандельштама с Красной площади гудочки). «Советская символика» это прежде всего символика Советского: она индексальна. Красный флаг - небогатый символ, но это яркий симптом и острый сигнал, который дает знать, что сигнализируемое не поддается символизации. Как "символ несимволизируемого" (Лакан) алое полотнище навязывает субъекту его бессознательное.

Голос отпущен в уединенность. ^ Мелодичный звон - голос музыкальной шкатулки, который слышен тому, кто склоняется над ним, интимный голос вещи - «внутримирно встречающее, отпущенное в своем бытии для озаботившегося усмотрения, взятия в расчет».46 Интимной вещь становится в заброшенности (Verworfenheit) человеческого существования. Уединенное существование заброшено, экстерриториально, но именно поэтому оно граничит со всей территорией. Вся территория может быть схвачена только в симптоме присутствия-при.

Советский человек живет на пороге Целого – на дальнем пограничье, за фабричной заставой, на улице Заречной - или заброшен в глубинку - в абстрактную точку Слуха (куда постоянно сослан Ленин и где гостит Сталин: И Сталин из лесного Подмосковья, Из тихих Горок слушает страну (Виктор Гусев, «Ленин»).

Голос Бытия, заставая человека здесь, приближает Далекое. В советском ритуале Нового Года человек со станции Зима вступает в перекличку со Страной. В конечном счете симптом это все-таки индекс – знак смежности, но в нем человек соседствует не с вещью, а с территороией. Симптом – голос открытых территорий: он насыщен прозрачностью.47 Фрейд читает в симптоме "археологию", Лакан узнает в нем "знак будущей правды". Звон золотых кремлевских часов перед Новым Годом – эхо детской Родины и зов Будущего: в событии со-ветского территория встречается с территорией.

Инструмент сближения (Ent-fernung) территорий: радиовещание.48 Радиоприемник – локальная точка доступа к глобальному, но глобальное присутствует там, где оно доступно: в радиоточке. Момент усвоения глобального нельзя вычесть из глобального: глобальное рождается в момент его усвоения. СССР - созвездие радиоточек, союз потребителей СССР.

Местом сборки симптома является однако другая точка – человеческое тело. Конфигурация тел рефлексивно замыкается в одном из тел, превращается в складку симптома: человек берет на себя всю тяжесть мира. Тело не только собирает, но и держит целое: надо много трудиться и крепко любить и беречь эту огромную счастливую землю. Целое рождается в интенциальной активности, и поэтому обладает абсолютной данностью, поскольку интенциональная установка это имманентное состояние тела. Бахтин нашел бы здесь «ценностное напряжение всего организма”: Россия существует там, где русское тело рожает Родину. Напряжено внетекстовое, живое тело, но напряжение тела схвачено в эстетическом объекте (котрый таким образом превращается в телесный симптом). Россия неоформлена и незавершена, потому что ее существование свершается в теле. И потому существование России дает постоянный выигрыш – тело.

Собирание русской земли в слухе целого началось в «Слове о полку Игореве» (^ Что ми шюмить, что ми звенить давечя рано предъ зорями?; Звенить слава в Кыеве. Трубы трубять в Новеграде). Внетекстовое напряжение присутствует и в русских вопросах (Дай ответ! не дает ответа...). Советское тело отрабатывает симптом и тем самым добывает целое: целое распадется, если работа тела остановится. Тело напряжено - терроризировано гибелью целого, но отработка симптома позволяет сохранить целое даже после его гибели.


  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   15

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Производство удовлетворения iconСекретариат всесоюзного центрального совета профессиональных союзов постановление
Об утверждении разделов: "Общие профессии черной металлургии", "Доменное производство", "Сталеплавильное производство", "Прокатное...

Производство удовлетворения iconСписок бизнес – делегации тпп рх визит в Красноярск 24-26 октября 2013 года
Пример: Разработка и производство медицинской, диагностической, терапевтической аппаратуры, хирургическое оборудование. Производство...

Производство удовлетворения iconДипломнаяработ а на тему: «Учет и аудит затрат на производство в...
Теоретические основы и нормативно-правовое регулирование учета и аудита затрат на производство в строительстве

Производство удовлетворения iconОбразование и производство 2013
Образование и производство – 2013: материалы V региональной научно технической конференции. Филиал Урфу в г. Верхняя Салда. – Верхняя...

Производство удовлетворения icon1. Назнаение и технические характеристики 2
Гарантии изготовителя и порядок предъявления, рассмотрения и удовлетворения претензий по качеству. 25

Производство удовлетворения iconТематическое планирование 4 класс
Уметь использовать полученные знания для удовлетворения познавательного интереса о нашей планете

Производство удовлетворения iconР азработка и производство электрощитовой продукции. Проектные работы....
Разработка и производство электрощитовой продукции. Проектные работы. Электромонтажные работы

Производство удовлетворения iconАнализ воспитательной работы за 2012-2013 учебный год
Система внеклассной и внеурочной деятельности в целях удовлетворения интересов обучающихся

Производство удовлетворения iconГодовой отчет к общему Собранию акционеров Открытого Акционерного Общества
Постоянно совершенствовать услуги с целью максимального удовлетворения потребностей гостей

Производство удовлетворения iconИсторический очерк Производство ваз-2106 началось в 1976 году на ОАО «Автоваз»
Производство ваз-2106 началось в 1976 году на ОАО «Автоваз», это модернизация автомобиля ваз-2103


авто-помощь


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
auto-ally.ru
<..на главную