Избранное






НазваниеИзбранное
страница25/25
Дата публикации25.12.2018
Размер2.84 Mb.
ТипДокументы
auto-ally.ru > Авто-ремонт > Документы
1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   25

Фофан


(Подражания)
Пришёл на гришинские релки октябрь-позимник.

Говорят, в осеннее ненастье семь погод во дворе: сеет, веет, крутит, мутит, сверху льёт, сбоку ревёт, а снизу метет.

Но больше октябрь уральским мужикам не по нраву. Кажется, всё есть: и пиво за печкой готово, и бражка на полатях бродит, и изба с дровами. Да только никуда им, мужикам, хода нет.

Недаром этот месяц в народе называют грязником. Ни на санях, ни на телеге не проехать, о мотоцикле и говорить нечего, а другой нонешней техники в запамятованной властями местности отродясь не бывало.

Вот и сидят правильные мужики по домам. Кто спит, кто бороду чешет, а кто катанки навстречу матушки-зимы готовит.

Лишь бобылю Федулу – Фофану Якулятскому не спится, не сидится, не работается.

Одна головёшка – не огонь, так и один человек – не человек. Не зря гришинская распитая сдвигуша Еникея его Фофаном Якулятским прозвала. Такой же упрямый и дурной. Давно нищего оборвыша фофана Емели в помине нет, да и в Якулятах, справной когда-то деревеньке из двух десятков дворов, приютившихся на краю раменья, большого дремучего леса, осталась только Федулова избёнка с покосившейся набекрень конюшней.

А прозвище-кликуха прилипло к старому Федулу, как банный лист к заднему месту.

Незаметно вечер к окошку стал подкрадываться. Но засуетился Федул,

засобирался.

В молодости силен человек годами, а в старости – детьми. Однако, считай, нет у него ни того, ни другого. Теперь и старуха, царствие ей небесное, второй год на том свете архангелов уму-разуму наставляет. Правда, скотина осталась: хромая корова Мотька да сивый козёл Прошка. Сквозновато они с Авдотьей жили: всё вчистую проматывали да пропивали. Посему пусто у Федула и в избе, если не брать во внимание единственной радости и утешения облезлой кошки Рыжани.

Нет и былой могутности в руках Федула, якулятского Левши.

Знать, скоро и с этой живностью не справиться.

«Была сила, когда мать на руках «до ветру» носила», – усмехается в бороду старик, с трудом просовывая шулепу в рукав заношенного до дыр понитка.

Годы превратили деревенского умельца в беззубого и морщинистого никчёму, простака-фофана, с которым, как говорится, пива не сваришь, а коли сваришь, то по-людски не выпьешь – весь смак на бороду разольёт.

А надумал дед на Лёвину Гарь сходить, что возле гришинского распутья, где черти, так сказывали старые люди, из глины яйца катали, чтобы опойцев кормить, которых в том проклятом месте праведные миряне с испокон веков хоронили.

Летом, в разгар страдной работы накосил он в низовьях по неудобицам да небольшим сугоркам целый зарод сена, который из-за постоянных дождей вывести ещё не сумел.

Теперь вот дурная голова ногам покоя не даёт: неустанная мысль свербит лысое темя – гришинские горлохваты наверняка наведываются за его добром.

Стог на бойком месте, что красная девка: всяк норовит ущипнуть или за подол ухватить.

Осенний путь – не дорога.

Как пьяная речь тянется тропка по рытвинам да ухабинам. Пока угрюмый да насупистый Федул костылял вдоль развалившихся якулятских избушек, было, вроде, светло, а только миновал поскотину, засмеркалось.

Увидев в серой туманной дымке продолговатую гривку зарода, обрадовался Федул, перекрестился.

«Слава тебе, Господи, цел», – прошепелявил он втихомолку, а затем присел притулился, пригнездился в душистом ароматном сене.

Как старость – не радость, так и обратный путь – не прогулка, думалось старику. «Отдохнуть малость не мешает», – снова вслух проговорил Федул.

Немного погодя, морок опустился окрест всей елани да такой, что самого себя не видать.

Установилась какая-то тревожная тишина. Только вдали в черной, как цыганская душа, глухомани брехали неугомонные гришинские собаки.

Прежде, бывало, и в Якулятах каждый хозяин по несколько псов держал, почему-то вспомнилось Федулу.

Но вдруг золотистый брезг покрыл по закраю неба высокие гребни столетних елей раменья, отчего весь ерник, расположенный вдоль урёмы небольшой речушки Чернавки, окрасился внутренним фантастически неправдоподобным цветом.

Внезапно увидел старик, как дюжина невесть откуда взявшихся женщин с дьявольскими обличьями и распущенными волосами, пасмами свисающими до земли, взявшись за руки, хороводом пошли вокруг его зарода.

Одна из них, постарше и побезобразней других, забормотала глухим могильным голосом:

– Сестры мои греховодные, пагубицы неугомонные! Слушайте меня, Лихорадку-Трясовицу! Наконец-то попал Федул в наш закоул! То-то повеселимся на Параскеву Пятницу. То-то попляшем, поскачем на Лешаковом празднике. Хороший ему будет подарочек. Ты, Трясея, Федула поперву дрожью пройми! Ты, Пухлея, покрой тело вскрупинами да отёками! Опосля ты, Немея, разбей речь его параличом! Глазея – ослепи! Глухея – оглуши! А вы, Храпуша, Авваруша с Отпеей и Авеей изведите вовсе со света белого. Домовым да Лешаку на потеху.

Испугался Федул, закрестился.

А уж одна из женщин сеном шебаршит, обок его стоит и огромными ледяными глазищами высматривает.

Зырк – вниз, зырк – вверх, зырк – вправо, зырк – влево!

Между тем светлая синесть струится из них, лучами переливаясь на фоне кроваво-красной пелены, что мгновенно занялась над еланью.

Старшая старуха-шумила вновь заскрипела гробовым голосом, выворачивающим наизнанку нутро Федула:

– Глазея-Каркуша, аль ты не можешь распровориться? Аль успел Федул сорвать плакун-траву? Кажи нам скорее, где старик хоронится, чтобы извести его смертью томительной?

Тут Глазея рукавами дубаса широко взмахнула, чёрные долони к Федулу повернула и лучами, словно прожекторами по глазам его полоснула.

Жуткий страх охватил немощное старческое тело:

– Сестрицы-кумохи, не трогайте меня! Дайте, ради Христа, умереть по-мирянски, по-человечески. Изыдите отселева по добру, по здорову!

Но злобно захохотало, заверещало нечистое бабское отродье и бросилось со всех ног на испуганно дребезжащий голос старика.

В это время со стороны гришинской росстани послышался отдалённый полуночный крик петуха. Мареновое сияние стало блекнуть. Скоролётом на ложбину откуда-то высоко с небес упала угрюмая непроницаемая темень, и зловещая тишина сызнова окутала временное пристанище Федула, которое он устроил в сене, примостясь отдохнуть.

Вроде ничего и не было!

«Расплох и богатырей губит, не то, что меня старика», – подумал Федул, стряхивая с понитка прильнувшие сухие травинки.

«Примнилось! – через минуту уже бодрее и увереннее усмехнулся старик над своими напрасными страхами. – Пора, видать, самому к Авдотье подаваться. В черепке – сплошной шурум-бурум, на душе – моркотно, а костям вовсе покою нету!»

Едва он привстал на занемевшие ноги, как неподалеку неожиданно заиграли, запрыгали, словно детские мячики, блуждающие зеленые огоньки.

С одной болотной кочки на другую.

И опять розоватое облако стало обволакивать по небесному окоёму низменную часть луга, неумолимо приближаясь к его сену.

Голые ветви молодых берёзок, где летом передыхал старик во время косовицы, как невиданные чудовища-тугарины, поднялись полукружьем возле зарода, бросая на него костлявые тени.

И снова со стороны болота из туманной круговерти огней показались женщины.

На сей раз, к нему осторожно двигались три нелепые фигуры, временами неистово трепыхаясь во мраке, а внезапно появившийся ветер беспрестанно хватал их за рваные юбки.

Одна из них, неопределённого возраста, обличьем была похожа на рыбью морду; другая – отвратительная старуха со сморщенными щеками, измазанная с ног до головы болотной тиной и коричневыми грязными водорослями; третья – неописуемой красоты девушка, у которой вместо глаз бездонно зияли овальные желто-синие впадины, придававшие ей сходство с неземными инопланетными существами.

– Купалки-водяницы! – мелькнуло в голове деда.

И слышит он, как эта девушка то ли визжит, то ли стонет:

– Кикимора, не дай ему убежать! Цапай проворней за ноги!

А рыбья морда в ответ шепчет зло и недобро:

– Водяница-Лоскотуха, за пониток его, за пониток! Теперь он точно будет наш! Лешаку на веселье и на радость.

Стало Федулу снова не по себе: «Что надо нечистой твари от его, не причинившего вреда за всю почти столетнюю жизнь ни одной маленькой букашке-таракашке?»

Тут нежданно-негаданно послышались Федулу голоса любимицы Рыжани и козла Прошки, которые к великому удивлению вели человеческую речь:

– М-е-е, – блеял Прошка, – совсем плохи дела у нашего хозяина.

– Мяу, мяу. Покается Федул перед смертью, домой сам придёт умирать. Не покается, – лесные твари косточки по елани разбросают, – мурлыкала Рыжаня.

– В чём покаяться-то? – заметельшилось, засвербилось в мыслях у Федула. – Да, был он в молодости сарафанником. Не только в Якулятах, а по всей гришинской округе за девками бегал. Зато опосля семейную справу вёл тихо мирно и по справедливости. Авдотья на том свете дурного слова не скажет. А уж если за воротник закладывал, так на свои кровные. И не один, вместе с законной половиной.

Однако голос Рыжани слышится снова:

– Мяу, мяу, Покается Федул, может, жив ещё будет. Не покается – поминай, как звали!

И сызнова проносится перед глазами старика всё его незадачливое житьё-бытьё: на помещика пришлось спину гнуть, на кулака вдосталь побатрачить, на колхоз задарма поишачить. Теперь вот в перестроечный раззор самого себя сил нету прокормить.

Вспоминает, вспоминает, а особой вины за собой не чует.

Как говорится, вашей Орине наша Катерина – двоюродная Прасковья!

Чепуха какая-то!

– Из моей шкуры вашему лешему шубы не сшить, – заключает мысленно Федул.

Пока мозговал да кумекал, женщины совсем близко подошли

Уже доносится их зловонное дыхание, отдающее застойной болотной жижей.

– Вот он, Федул, – вскричала толстая коротконогая Кикимора, хватая старика кривыми, будто речная коряга, пальцами.

При этих словах нечистая троица заорала поросячьим визгом, враз кинувшись на старика.

Кто бороду рвёт, кто шапку с лысины стаскивает, кто одёжу дёргает, а кто мокрыми лапами прямо в лицо тычет.

Но в отдалении вдругорядь запели полночные петухи.

Мигом, как и прежде, всё исчезло в кромешной темноте.

Ощупал себя Федул, отряхнулся. Сон – не сон, явь – не явь. Только ноги дрожат, в броде сено спуталось да рукава понитка порваны.

И ещё запах гнилой тухлой рыбы разнёсся по темному лугу.

– Видать, грешное тело душу съело, а когда – неизвестно, – очумело произнес Федул и чрезвычайно испугался своего неестественно звучащего голоса.

На сей раз, не успел старик успокоиться да перевести дух.

Вновь тот же красный свет забрезжил уже через минуту за ближайшей рёлкой, точно напротив Лёвиной Гари.

А совсем рядом зашебуршала, заскрипела огромная в два человеческих роста образина. Мужик – не мужик, зверь – не зверь. Борода до пояса, из-под лохматой шапки два козьих рога торчат. Поверх, словно плащ, наброшена медвежья шкура. На ногах ничего нет, кроме лаптей, причем, правый лапоть на левой, а левый лапоть на правой ноге. И ноги эти сосем не ноги, а длинные лошадиные копыта.

Сзади чудища трещит, хрустит черный коровий скелет, мордой почему-то похожий на его кормилицу Мотьку.

Хромая Мотька трясёт головой и мычит, фыркая и стуча зубами:

– Му-у-у, повинись му-у-у-жик, жив бу-у-удешь.

А скелетом бежит толпа голых беснующихся хвостатых старичков, сплошь покрытых белой шерстью.

– Лешак с домовыми и Коровьей Смертью, – чутьем понял смертельно перепугавшийся Федул.

Обличье стариков-домовиков очень уж напоминало лица обитателей деревеньки, некогда живших на белом свете и хорошо знавших Федула.

Они наперебой верещали беззубыми ртами:

– Всё разорено, всё разрушено! От домов – одни развалины да гнилушки!
– Поспать да схорониться в ненастье негде! – ревели одни.

– На тебя, фофана, надёжа оставалась. Мог, ведь, возродить деревню! Вспомни, каким умельцем и справным кузнецом был! – со слезами завывали другие.

– Сам Ермак Тимофеевич места энти воевал да русские веси строил, а теперича везде сплошные руины, – брюзжали третьи.

– В кажинной избе жил свой домовой! – с укором стонали четвёртые.

– Один остался, – ворчали сзади толпы, – но малая искра города сжигает.

Федул хотел закричать: «Однако искра первой и сама сгорает. Да ужель я деревню по миру пустил? То барин, то помещик, то продразверстка, то продналог, то пятилетка, то колхоз, то перестройка! Кто же опосля таких выкрутасов на земле робить будет?»

Но не успел старик рта открыть.

Лешак –лесовик первый резанул, заскрипев, точно старая ель-сушина, в заверти свежего предзимнего ветра:

– Голова без ума, что фонарь без свечи. Где ты, старый Фофан Якулятский был? Почти целый век прожил, проспал, прокутил со своей глупой Авдотьей. Кого теперь пугать домовикам-горемыкам? Кого моим сынам, Лешим, в чащобы заманывать? В чьи конюшни Коровьей Смерти заглядывать? Ни баб, ни мужиков, ни малых деток не осталось! Даже твоя корова Мотька сёдни вечером околела. Лесной закон знаешь? Один за всех и все за одного. Загубили вы в Якулятах нашу жизнь, теперь мы на твоих косточках попляшем!

Тут нечистая сила, которая собралась на гришинском лугу в таком количестве, что у Федула зарябило и потемнело в глазах, ринулась на старика.

Вдруг снова раздались отдалённые петушиные крики, но уже Федул ничего не слышал.

Он захрипел, зашелся в протяжном вое-плаче, потому что вонючие твари своими омерзительными конечностями крепко-накрепко сдавили его судорожно подёргивающееся тело, с глухим стуком упавшее на сырую осеннюю землю…

Наутро один хитроватый гришинский мужик пошёл на распутье, чтобы

ухватить охапку-другую Федулова сена.

Глядь, лежит лежнем Фофан Якулятский возле зарода, широко распахнув посиневшие жилистые руки и уставившись остекленевшими глазами в туманное мглистое небо.
Примечания к рассказу:

-фофан – дурак, простак (местн. уральск.),

-катанки – валенки (местн. уральск),

-рёлка – возвышенная полоса земли на болоте,

-сдвигуша – человек не в своём уме, ненадёжный человек,

-распитой – вечно пьяный,

-«до ветру» – в туалет (местн. уральск.),

-поскотина – место выпаса стада,

-шулепа – левая рука,

-пониток – род верхней одежды, в виде плаща (местн. уральск.),

-опойцы – умершие от пьянства,

-морок – темнота (местн. уральск.),

-елань – луг, пастбище,

-брезг – слабый свет,

-ерник – малорослый кустарник,

-пагубица – губительница,

-распутье, росстань – перекресток на краю села,

-Лихорадки: Трясовица, Глухея, Глазея, Трясея, Храпуша,

Аввареуша, Отпея, Авея – миф. существа, олицетворения

болезней,

-Лешак, лешие – миф. существа, олицетворения леса,

-обок – рядом,

-синесть – синева,

-шумила – крикун, крикунья,

-дубас – род верхнего платья (местн. уральск.),

-кумоха – подобострастное обращение к Лихорадке,

-моркотно – грустно,

-долонь – ладонь (местн. уральск.),

-купалки, лоскотухи, водяницы – различные название русалок,

-урёма – поёмный лес по реке,

укрывище – укрытие,

-плакун-трава – миф трава, помогающая справиться с нечистой силой,

-лежень – лежащее бревно, иногда полено,

-продналог – налог на каждый вид сельхозпродукции при НЭПе,

-продразверстка – обязательная сдача излишков продуктов до введения НЭПа.

Жадность
Людские пороки легко распознать.

У лжи — короткие ноги, у зла — мощные зубы, у жадности — длинные руки. Чтобы сподручней было хватать...

Когда-то в одном селении проживал бедняк по имени Усман, которого люди ещё называли Усманом Несчастным, потому что все дела этого человека приносили ему только страдания и горе. И, хотя Усман имел щедрое сердце и добрую душу, они с женой еле-еле сводили концы с концами.

Раз проходила через эту деревушку старая-престарая колдунья и очень захотела пить. Но к кому только она не обращалась, люди отказывали старухе. Вода в этом селении ценилась на вес золота.

Лишь бедняк Усман пожалел женщину и вынес полную пиалу. Колдунья выпила воду и в знак благодарности преподнесла Усману крохотное зернышко.

«Посади его благочестивый человек, но знай, что плоды, выросшие на этом дереве, может брать в руки только щедрый человек. Не вздумай давать их жадным и завистливым людям. Иначе случится непоправимое», – проскрипела старуха и тут же исчезла.

Утром следующего дня посадил бедняк зернышко, и тут же на глазах изумленного Усмана выросло большое пребольшое дерево. Оно имело четыре огромных ответвления.

На северной стороне висели тыквы, на восточной уродились арбузы, на южной – вкусные дыни, а на западной – сладчайшие персики.

Зажила семья Усмана счастливо и беззаботно. Арбузы, персики, дыни и тыквы принесли ему не малый доход, потому что на месте каждого сорванного плода мгновенно вырастало новое.

Прослышал о чудесном дереве и местный бай. Взяв с собой преданную свиту он приблизился к жилищу Усмана, но на свою беду поскользнулся на арбузной корке и упал.

Рассвирепел богач и повелел Усману убираться из селения, иначе он прикажет свите отрубить ему голову.

Но не успел бедняк сделать несколько шагов от своего жилища, как бай и его приближенные бросились к дереву и, прельщенные нежнейшим ароматом персиков, стали тут же рвать их. Но стоило им попробовать плоды, они тут же превратились в безобразных ослов.

А Усман с женой загнал животных в свой хлев.

И зажили они ещё лучше, чем прежде. Жадность превращает человека в скотину, а щедрость делает его богатым и счастливым.

ОГЛАВЛЕНИЕ

1. Искупление. История одной предвыборной кампании…. Стр. 3

2. Ишуньский маньяк. Новелла.……………………………… Стр. 76

3. Охота. Повесть………………………………………………. Стр.119

4. Рассказы о детях войны…………………………………….. Стр.156

5.Откровение старого доктора. Новелла.………………………Стр.184

6. Истории дедушки Гены.………………………………………Стр.188

7. Сказки.…………………………………………………………Стр. 203


1   ...   17   18   19   20   21   22   23   24   25


авто-помощь


При копировании материала укажите ссылку © 2015
контакты
auto-ally.ru
<..на главную